Дзержинский выступал против, неустанно разъясняя ошибочность и опасность такого пути. Это добавляло дополнительные нервы к и без того сильному физическому и моральному истощению, вызванному и обстановкой, и итогами Всероссийской конференции.
К тому же у Феликса все-таки обнаружили последствия давнего, казалось бы, вылеченного туберкулеза. Скверная это вещь – носить в себе врага, который преследует тебя по пятам. Лишь на мгновение удается забыть о нем, но потом он опять напоминает о себе. Врачи говорят, что все же можно избавиться от него при правильном лечении, хорошем питании и строгом соблюдении режима.
В результате московский комитет большевиков решает отправить товарища Дзержинского на курс кумысолечения под Оренбург. Оценив своё состояние и реальные возможности, Феликс соглашается. Когда-то лечение в Швейцарии и санатории в Закопане действительно вернуло ему прежнее здоровье.
Получив железнодорожный билет, он про себя отметил, что в этом году все важное почему-то происходит именно в первый день месяца – 1 марта освободился из тюрьмы, 1 мая легально отпраздновал традиционную маёвку не за чертой, а в самом центре города, а теперь вот 1 июня выезжает из Москвы в далекую степную лечебницу. Причём, и это тоже впервые, судьба ведет его не на север или восток империи, а гораздо южнее.
В вагоне соседом оказался симпатичный и общительный, прилично одетый молодой человек. И лицо, и одежда, и манеры выдавали в нем то, что коротко можно было бы охарактеризовать одним словом – порода. Из вещей у него был лишь небольшой кожаный саквояжик. Такой чаще всего используют земские врачи. К ним с первого взгляда и отнес его Феликс. Поздоровавшись и поместившись напротив Дзержинского, попутчик извлек из саквояжа какую-то книгу в тисненом переплете и майский номер популярного у провинциальной интеллигенции журнала «Нива», что лишний раз свидетельствовало о его просвещенности.
Феликс тоже внешне вполне соответствовал попутчику, поскольку отправился в дорогу не в ставших привычными гимнастерке, шинели и сапогах, а в гражданской одежде, которую достала заботливая сестрица, – рубашке, галстуке, костюме и легком пальто. Благообразности добавляла и палочка, на которую он слегка опирался при ходьбе.
А в чемоданчике среди самых необходимых вещей были бумага и тетрадь для заметок. Дзержинский давно привык фиксировать свои наблюдения и мысли. Делить одиночество с дневником было проще и полезнее. Даже на этапах в Сибирь умудрялся вести записи на папиросных листах бумаги тоненьким карандашом и мелким почерком, стараясь вместить как можно больше на крошечном пространстве бумаги. А потом зашивал её в арестантский халат в самом низу, в рубец, чтобы при обыске не заметили.
В чемоданчике у него, как и у соседа, тоже был небольшой томик. Так что познакомились они быстро.
С профессией Василия Беклемишева, так представился спутник, Дзержинский ошибся, но ненамного – не врач, а земский агроном. Всего два года, как, получив диплом, вернулся с бурных ныне берегов Невы на тихие берега Суры в родную Пензенскую губернию. Ещё и двадцати пяти нет. Аккуратненькие юные усы, бородка, голубые глаза, располагающая улыбка.
– Хорошая у вас фамилия, – так, ради поддержания разговора, заметил Дзержинский. И как выяснилось, вот тут уж явно «попал в яблочко». Собеседник просто расцвел:
– Да, предками мне действительно можно гордиться. Род наш древний. И бояре, и воеводы, и послы в нем бывали. Причем не только мужчины, но и женщины ради славы российской постарались. Мать князя Пожарского Ефросинья Федоровна из Беклемишевых. И матушка Михаила Илларионовича Кутузова Анна Илларионовна тоже нашего рода. А мой тезка Василий Беклемишев в 1667 году государю Алексею Михайловичу текст Андрусовского договора привез. Вы ведь поляк, Феликс Эдмундович? Дворянин? Вам этот договор, конечно, тоже известен?
– Естественно, – кивнул Феликс. Даже если бы он назвался, к примеру, Ивановым, а не Дзержинским, акцент, без всякого сомнения, выдал бы тайну его происхождения.
Ему все больше и больше нравился этот искренний и открытый, хотя и полный внутренней гордости отпрыск старинного рода. Действительно, каждому польскому шляхтичу памятны то перемирие, заключенное в деревушке под Смоленском между Русью и Речью Посполитой, и сам договор, по которому граница по Днепру легла, надолго разделив Левобережье и Правобережье. Поляки отдали России Смоленск и Чернигов, а Россия отказалась от земель, захваченных в Литве. Вскоре после него и Киев русичи выкупили, дай Бог памяти, за 146 тысяч рублей, кажется. А казаков украинских к этим переговорам и вовсе не допустили.
Когда Василий узнал цель путешествия собеседника, то даже развел руками. Выяснилось, что его отец Алексей Севастьянович несколько раз ездил за тем же, только под Самару, брал сына и потому кумысолечение Василию хорошо знакомо. Он тут же рассказал, как они с батюшкой познакомились там с графом Львом Николаевичем Толстым, который тоже постоянно наезжал кумыс пить, даже усадебку небольшую прикупил.
