Ситуация в России осложнялась и меняющимся положением на театре военных действий. После неудачного июньского наступления русской армии в Галиции теперь началось австро-германское контрнаступление.
Вести из Петрограда приходили все более волнующие – к многочисленным протестам, забастовкам и демонстрациям присоединились вооруженные моряки и солдаты, на улицах перестрелки, правительство затаилось в Мариинском дворце, восставшие идут к Таврическому, к особняку Кшесинской, требуют, чтобы их выступление возглавили большевики, а те, считая, что еще не время, пытаются уговорить массы действовать исключительно мирно, для наведения порядка к Петрограду двигаются верные части с фронта… Захвачен особняк Кшесинской… И это все уже позавчерашние новости. А сегодня там что? Какое уж тут спокойное лечение!
Еще через несколько дней последовало правительственное постановление: «Всех участвовавших в организации и руководительстве вооруженным выступлением против государственной власти, установленной народом, а также всех призывавших и подстрекавших к нему арестовать и привлечь к судебной ответственности, как виновных в измене родине и предательстве революции».
Составить какую-то более-менее целостную и объективную картину по доходившей до провинции питерской и московской прессе было не просто. Она работала как гоголевские Бобчинский и Добчинский: главное – опередить конкурента и взахлеб сообщить что-то невероятное. «Петроградская газета» сообщала, что Ленин бежал к морякам Кронштадта. «Газета-копейка», ссылаясь на «безусловно достоверный источник», заявляла: «Ленин в настоящее время находится в Стокгольме». «Биржевые ведомости» в свою очередь утверждали, что из Стокгольма с помощью «небезызвестного Ганецкого-Фюрстенберга» он уже перебрался в Германию. Но вот чуть позже газета «Живое слово» рисует другую картину, более правдоподобную: «Ленин живет всего в нескольких часах езды от Петрограда, в Финляндии. Известен даже номер дома, в котором он живет. Но арестовать Ленина, говорят, будет не очень легко, так как он располагает сильной охраной, которая прекрасно вооружена».
Вскоре дошли вести о новом правительстве во главе с Керенским, который сразу же громогласно и самоуверенно заявил: «Фундаментальная задача – защита страны от разрушения и анархии. Мое правительство спасет Россию, и, если мотивы разума, чести и совести окажутся недостаточными, оно добьется ее единства железом и кровью».
Вот тебе и «хвастунишка Керенский», как называл его Ленин.
Занявший пост министра внутренних дел Ираклий Церетели личным распоряжением бессрочно запретил в Петрограде «всякие шествия и уличные сборища». Ему и Керенскому было предоставлено право закрывать печатные издания. Была восстановлена военная цензура и узаконены досудебные аресты.
Да, да, это был тот самый борец за свободу Ираклий Церетели, вместе с которым Феликс прошел и Александровский централ, и сибирские этапы… То, что он был против сепаратного мира с Германией, против «апрельских тезисов», в конце концов можно было и понять, и простить. На том самом I съезде Советов, на который был избран, но не смог присутствовать Дзержинский, произошла очная перепалка Ираклия с Ильичом, о которой Феликсу рассказали в письме. На безапелляционное утверждение Церетели «В настоящий момент в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место» Ленин ответил: «Есть!»
И Феликс тоже верил, что небольшая, но идейно сильная горсть людей объединит вокруг себя массы, даст им именно то, что им не достаёт, что оживит их, вселит в них новую надежду, рассеет страшную атмосферу недоверия и жажду кровавой мести, которая обращается против самого же народа.
Церетели осуждали и за то, что недавно вместе с буржуем Терещенко он руководил делегацией Временного правительства, признавшей автономию новоявленной Украинской Центральной рады. Эта делегация без согласования с правительством пошла на отчуждение от России исконных юго-западных губерний. В знак протеста из власти ушли кадеты.
Как все-таки легко из революционеров стать либералом, а там и реакционером. А уж о патриотизме и говорить нечего. Вспомнились строки Адама Мицкевича:
Когда-то юный Феликс люто ненавидел кровавую царскую империю, желал её кончины любыми способами, желал свободы для Польши и Литвы. Но теперешняя Россия становилась реальным олицетворением этой свободы, и достичь её можно и нужно только в могучем единстве. Так что Wolnosc, Rownosc – это безусловно, но вместо Niepodleglosc – Jedność![1]
