Он окликнул ее «Под дожди!», заметив, как его возглас отразился от разнообразной архитектуры окружения, как зашептался на немыслимых расстояниях, а потом стремглав кинулся за ней. Он скакал по потрескавшимся сливовым слоям деревянной рамы, отчаянно испугавшись, что, достигнув их вершины, обнаружит, что Филлис пропала. Не пропала, но когда он выбрался из квадратной выемки и впервые оглядел без помех место, где очутился, сердце Майкла закололо от отчаяния так же, как если бы девочки не было.
Вокруг стелилась плоская прерия, хотя это слово не могло передать ни открывшийся простор, ни то, что вся она была целиком сделана из голого необработанного дерева. Или, если на то пошло, ее форму. Ошеломительно длинное, но сравнительно узкое, пространство скорее напоминало исполинский коридор, чем полынную степь, достигая, наверное, всего милю в ширину, но в длину позади и впереди убегая в невидимые даже его новому зрению дали. Для Майкла длина деревянной прерии была все равно что бесконечна. А вся ее умопомрачительная площадь накрывалась бескрайней старинной вокзальной крышей – ажурным кованым железом и призрачным стеклом в тысяче футов над головой. Казалось, в гигантских балках гнездились голуби – пылинки бледно-серого цвета на темно-зеленом фоне окрашенного металла. Еще выше, за пределами подводной прозрачности матового стекла, было… но Майкла совсем не тянуло туда смотреть.
Он, сраженный, покачивался в тапочках на грязном краю масляной лужи своей бывшей гостиной, где больше не гостил, и вынудил взгляд опуститься от умопомрачительных высот обратно к окружавшим его дощатым просторам. Они были вовсе не так безлики, как сперва показалось. Теперь он видел, что многоярусная рама, на кромке которой он балансировал, на самом деле лишь одна из множества почти идентичных деревянных прямоугольников с углублениями на дне, вроде места, где еще недавно пребывал сам Майкл. Они располагались обширной сетью, их разделяли широкие тротуары из светлого дерева, и все это по виду напоминало какой-то километровый отрез гринсбона. Он словно глядел на ряд окон, врезанных по какой-то невообразимой причине в пол, а не в стены. Поскольку этот ровный и аккуратный рисунок покрывал всю территорию между ним и незримым горизонтом, самые далекие ниши люков съеживались до размера экрана, тесно испещренного точками – как если поднести к носу картинки комиксов из Америки, которые собирала его сестра.
Майклу показалось, его одолеет мигрень, если он продолжит с усилием вглядываться в исчезающие дали нелепо большого пассажа. «Пассаж», решил Майкл, то слово, что лучше передавало атмосферу огромного застекленного холла, нежели чем «вокзал» – его первое впечатление. Вообще-то чем больше он об этом думал, тем яснее видел, что это место в точности напоминало старый крытый рынок «Эмпорий», что отходил от рыночной площади Нортгемптона, но выполненный в грандиозном, титаническом масштабе. Если посмотреть направо или налево, через поразительную ширь коридора, он видел, что стены были путаницей из кирпичных домов, наставленных друг поверх друга и соединенных шаткими маршами лестниц с балясинами и балконами. Среди них виднелось и что-то вроде украшенных, хотя и обветшавших витрин вроде тех, что глядели с двух сторон в вечных сумерках на склоне «Эмпория». Пятнистая деревянная балюстрада, ограничивающая балконы, казалась близняшкой той, что обегала верхний этаж земной аркады, но Майкл стоял слишком далеко даже от ближайшей стены гигантского коридора, чтобы убедиться в этом наверняка.
Пахло размером, пахло утром в церковном зале, где устроили благотворительную распродажу, когда воздух настоян на старых сырых пальто, обмакнутых в свежую розовизну домашнего кокосового мороженого, обчиханные страницы старых детских ежегодников и кислый металлический запах пыльных машинок «Динки».
