– О, мне прекрасно известно, кто вы, юный мастер Уоррен. Вы же Задушенный Малыш из двенадцатой главы. А зовут меня Тетси потому, что так я произносила «Бетси», когда была маленькой. Почему я решила вырасти после смерти – я ведь так и не испытала, каково быть взрослой, пока блесть жива. Ну а в миске – извольте взглянуть сами.
Она опустила посудину, наклонив так, чтобы он мог заглянуть. На ее дне лежала крошечная дюна из раздробленных кристалликов, напоминавших гранулированный сахар с тем исключением, что это вещество было иссиня-голубого оттенка безоблачного летнего неба. Элизабет предложила макнуть в лазурную пыль кончик пальца и испробовать на вкус, как он и поступил. На языке порошок показался обычным сахаром, хотя и с острым и искрящимся привкусом, как шербет. Оценив по достоинству незнакомую приправу, Майкл спросил, что это такое.
– Голубые семечки, которые мы выбираем из Бедламских Дженни. Когда их накапливается вдоволь, мы толчем их пестиком в Паков сахар, чтобы притрусить наши фейри-пирожки.
Запоздало он понял, что случилось с пропавшими глазами из подвешенных горсток мертвых фей. Высунув язык, словно не желая даже терпеть его во рту после интрижки с глазной присыпкой, Майкл скорчил рожу, насмешив дочь священника.
– О, полноте. Это же не настоящие фейри. Это только части или лепестки особенного фруктово-грибного сорта под названием Пакова Шляпка, или Бедламская Дженни. Однажды нас навещал римский солдат из Иерусалима, так он называл это Минервиным Трюфелем. Они произрастают в призрачной стежке и Втором Боро, укореняясь всюду, где находят прокорм. Когда они еще маленькие, то напоминают колечки из эльфов или гоблинов, и есть их не следует. Нужно дождаться сперва, когда они созреют и станут фейри. Люди из живого мира не видят их цветения. Только иногда замечают побеги, которые Пакова Шляпка пускает в нижнем мире, когда одно растение кажется хороводом раздельных и танцующих фейри – или стаей гадких серых гоблинов с черными глазищами, если растение незрелое. Это все, что мы можем есть, хотя еще существует нечто наподобие эктоплазменного масла от призрачных коров. Сами по себе они не имеют вкуса, но, если истолочь лепестки в муку и замешать с фантомным жиром, получается сладкое розоватое тесто. Из него мы и печем наши фейри-пирожки, а теперь прошу меня извинить – они наверняка уже остыли и их можно припорошить Паковой пудрой и подавать на стол.
Младшая Доддридж обошла кухонный стол, дав всем остальным детям лизнуть сладкую пыль, разделяя угощение поровну. Тем временем ее мать извлекла из ранее незамеченного шкафчика настоящую флотилию чашечек и блюдец и разлила всем фрезовый дымящийся настой из темно-зеленого чайника – поблескивающего, как наливное керамическое яблочко. Миссис Доддридж суетилась между деревянной стойкой и рассевшимися гостями, расставляя чай и предупреждая младших детей не расплескать его.
– И не ошпарьте языки. Подуйте на чай, чтобы остудить, а потом уж попивайте с дорогой душой. У нас имеется кувшинчик призрачного молока, если кому-то захочется, хотя нам кажется, оно только вкус портит, да и сам чай делается мучнистым.
Между тем Тетси закончила присыпать теплую сдобу толчеными глазками фейри, покрыв каждое розовое лакомство звездным инеем цвета кобальта. Миссис Гиббс и шестеро детей взяли по пирожку с широкой тарелки, уставленной свежеиспеченными яствами – стайка закатных облаков на фоне зимнего фарфорового неба. Не забыв и о напитках для себя, Доддриджи подтянули к столу деревянные табуретки, выбрали по одному из оставшихся угощений и присоединились к мягкому шелесту чайной беседы.
Сама миссис Доддридж, севшая подле миссис Гиббс, расспрашивала у смертоведки о старом указе, касавшемся врат Души – их, оказывается, всего было пять. Со своего места у камина Майкл не мог разобрать весь разговор, в котором, похоже, входы сравнивались с пятью человеческими чувствами. Крайние Ворота, судя по всему, были Ощущением, что бы это ни значило. Недоумевающий, мальчик перевел внимание к жизнерадостной Тетси, севшей по соседству с Марджори и приступившей к подробному допросу утонувшей школьницы на какую-то еще более непостижимую тему, чем дискуссия о рецепторах и городских воротах.
– Моя любимая глава – та, где противный тип в черной рубашке скитается Наверху во время горячки в смертном теле. Мы с маменькой так смеялись, что я едва могла прочесть и слово. А пассаж о призрачном медведе с Медвежьей улицы, что оказался любителем евреев и гнал бедолагу по призрачной стежке до самого Дня Победы – просто чудо что такое.
