Жизнь она начинала почти ничем – лишь поэтическим пониманием природы реки в разуме и песнях первых поселенцев, зыбкой тканью идей, едва ли осознающих собственное существование. Постепенно песни и сказки, вызвавшие ее на грань бытия, становились все сложнее, она обрастала все новыми и более сложными метафорами: река была течением самой жизни, ее неустанный односторонний поток – водами времени, ее дрожащая отражающая поверхность – зерцалом нашей памяти. Она воплотилась в хрупкую реальность – по крайней мере, в мире поверий, снов и фантомов, близлежащем к мутной сфере смертных, – и наконец духовно окрепла, когда ей дали имя. Энула. Или же Нендра? Ненет? Ну, что-то в этом роде.
В те дни она еще была прекрасной юной концепцией: ее обличье – необычно длинная русалка, от трех до пяти метров от носа до кормы, ее лик – сказочное творение. Глаза – тогда еще не провалившиеся в туннели – изящные фиолетовые лотосы с мириадами лепестков, что раскрывались и смыкались в морщинках улыбки. Ее губы – два полуметровых изгиба переливающейся чешуи, на которых играли призматические оттенки лаванды и бирюзы, а твердь полированной гальки ее грудей и живота оплетали глянцевые пряди темно-зеленого, бутылочного цвета. Обе брови и локоны были из мягчайших шкур выдр, а изумительный хвост оканчивался плавником – самоцветным гребнем, широким как лук. Яркая рыбья кольчуга, как и шесть овальных ногтей, были зеркалами, где бежала рябь черных полос тени, словно от отраженных деревьев.
У нее даже была любовь, многие века тому назад. Его звали Григорием – одинокий римский солдат, служивший свой срок в речном форте, скучая по жене и детям, оставшимся в далеком теплом Милане. Его цветочные подношения духу вод были самыми частыми и обильными, и каждое утро он купался нагим в ее прохладном течении, сжимавшем яйца и пенис до размеров грецкого орешка. Она тускло помнила отчетливый запах его пота, как он плескал водой на затылок, на темные щетинистые волосы. Ее опаловые капли сбегали по его спине к ягодицам. Однажды во время своих речных омовений он недолго мастурбировал и излил семя в пенящийся у ног поток, и сгустившуюся сперму подхватило и унесло к далекому океану. Снедаемая любовью, она следовала за самым драгоценным подношением из всех почти до Уоша, и там сдалась и вернулась домой, всю дорогу дивясь свирепости обуревавшей ее одержимости.
Потом одним страшным утром ее молодой человек исчез, вместе со всеми когортами. Брошенный речной дозор стал ветхой игровой площадкой местных детей и за несколько лет был разграблен и разобран до такой степени, что уже ничему не служил. Она ждала и ждала, корчась от досады в иле и отстое, но так и не дождалась своего Григория или других из его народа. Больше не было цветов – лишь каждое утро ей на перси бросали дрянь из ночных горшков косматые сутулые бритты. Больше ее не почитали как полубогиню, и тогда начала меняться в холодной желчной тьме она сама.
Ей было так одиноко. Вот что меняло ее дюйм за дюймом, обращая из прелестницы Ненет, Нендры или Энулы в Ненскую Бабку, в сегодняшнюю километровую тварь. Простая покинутость и сделала из нее чудовище, предшествовала всем отчаянным поступкам. Столь много утонувших душ она залучила – и все ради лишь компании.
Она крепилась, сдерживала свои позывы несколько веков, прежде чем поддалась им и схватила призрака, пытавшегося сбежать из собственного уплывающего тела. Она понимала, что после этого шага возврата нет, после этого жестокого преступления духа не будет спасения. Вот почему она так долго оттягивала этот момент, почему колебалась, пока не могла больше и мига выносить мысли о вечной жизни без любви. Этот рубеж она перешла однажды летней ночью в девятом веке, почти тысячу лет назад. Его звали Эдвард – кряжистый крофтер лет сорока, который споткнулся и упал в реку, отправляясь домой через темные поля с полным брюхом эля. Эдвард был ее первым.
Ей это не приносило удовольствия – ни поимка Эдварда, ни их последовавшие отношения. Она так и не попыталась выяснить взгляды утонувшего на эти вопросы. За годы, проведенные вместе, Эдвард все равно не выходил из состояния то ли шока, то ли травмы, с самого момента, когда она сомкнула огромную перепончатую лапу на бьющемся и дезориентированном призрачном теле. В широко распахнувшихся глазах она впервые узрела свой новый облик, то, чем она кажется им – людям. Даже если ей посчастливится найти нового Григория, как прекратить его крики при виде того, чем она стала?
