Прилив этой страшной истории хлынул в беспомощного фантомного ребенка вместе с сонмом прочих предчувствий, мистерий и лютых фактов долгого голодного существования существа. Даже пронзенная ужасом, Марджори вдруг познала все мутные тайны реки, познала местонахождение пропавших и убитых, познала, куда занесло пропавшие драгоценности Плохого Короля Иоанна, которые в свое время «как в воду канули». Девочка смотрела во влажные серые спирали глаз Ундины и понимала с абсолютной уверенностью, что с нею будет: она проведет невыносимо растянутые десятилетия, с ужасом осознавая, как самое ее существо распускается по нитке, разметывается на клочки под тяжким бременем безраздельного внимания Ненской Бабки, а когда Марджори уже не сможет выдержать собственные личность и сознание, ее отшвырнут – очередного выжатого призрака на пути к восточному побережью, погибшего дважды.
Стоило ее захлестнуть этим чувствам, в воде поблизости вдруг поднялась суматоха. Студенистые глаза Ненской Бабки сузились и сжались, прищурившись от удивления из-за незваного вторжения. Огромная сплющенная голова обернулась в поисках источника беспокойства, и тут…
Марджори вдруг наткнулась на спину Реджи Котелка, который замер перед ней как вкопанный на Ультрадуке. Сиятельная эстакада, очевидно, проходила над самым центром паутины переплетенных лечебниц для сумасшедших, а там Филлис Пейнтер и видела изобилие безумных яблочек, прежде чем связалась с Майклом Уорреном на Чердаках Дыхания.
– Ну вот, тут я и видала Паковы Шляпки. Их здесь сотни, так и висят наливные на деревьях и стоках. Если махнем прям с этого места, наберем целый мешок.
Подкрепляя слово делом, Филлис прытко вскарабкалась на алебастровый поручень на краю пролета, попросив Джона передать ей Майкла Уоррена, чтобы девочка с малышом прыгнули с Ультрадука вместе, держась за руки. Остальные дети последовали их примеру, и скоро все мягко парили в кисельной атмосфере призрачной стежки навстречу скомканным времени и пространству, размазывая за собой серые изображения, рисующие траектории. Фантомные оборванцы планировали к лежащим внахлест газонам дурдомов, словно грациозные и неспешные дымовые шашки.
Марджори приземлилась на корточки на бежевый бобрик травы под аккомпанемент своих множественных экспозиций. Газон, где она очутилась, казался ухоженным, а значит, скорее всего, заблудившимся фрагментом больницы Святого Андрея, нежели чем частью более запущенной психушки в Берри-Вуд. При ближайшем рассмотрении она даже заметила, где пролегал шов между безупречно подстриженной лужайкой Святого Андрея и заросшими территориями Святого Криспина или Абингтонского парка: косые трапеции и клинья темной или светлой травы сходились друг с другом неровно, словно в халтурной мозаике, разные места сбились в один пейзаж из-за обвала в высших сферах. Закинув голову и взглянув наверх, Марджори отметила, что и само небо казалось склеенным; с диким разбросом по уровням высоты наверху неуклюже соседствовали несхожие облака из разных местностей, разделяясь лишь грубыми линиями, как рваная бумага. Из некоторых сегментов, или долек выси моросило.
Хоть от таких природных особенностей ландшафта, как трава или небо, голова и шла кругом, но окружавшие их сложенные и перемешанные здания различных институций казались еще необычнее. Стены поросшего плющом известняка – явно от бывшей лечебницы в Абингтоне, ныне музея, – неровно срастались с бледными и величественными зданиями-линкорами больницы Святого Андрея, а за очередной границей метаморфоз превращались в слегка зловещие кирпичные громады Святого Криспина. Эти причудливые викторианские сооружения преобладали среди смеси дурдомов – явно потому, что это географическое положение в призрачной стежке на самом деле и принадлежало больнице Криспина, а уже к ней привились остальные заведения – как на высших территориях, так и в перепутанных снах пациентов, на которых покоились верхние миры.
Архитектура заведения в Берри-Вуде казалась Марджори злокозненной с тех самых пор, как она впервые узнала значение слова «злокозненный». Попросту неправильно держать душевнобольных в таком тревожном окружении, как Святой Криспин, где кирпичные крылья с высокими окнами сгрудились в заговорщицком круге, подозрительно поглядывая из-под крутых карнизов черепичных шляп, и где из и так давящего горизонта таинственно росла паучья башня без всякого видимого предназначения. В целом больница Святого Криспина обладала атмосферой странного баварского социального эксперимента из ушедших веков. От местных лабиринтовых тропок, тиши комендантского часа, изоляции попахивало острогом или работным домом. Если честно, добавка из фрагментов дурдомов Святого Андрея или Абингтонского парка шла только на пользу.
