Эдвард, конечно, сперва кричал – долгие булькающие привидения воплей, помесь звука и света. В конце концов он сам по себе затих и удалился в остекленевшее состояние транса, в котором и пребывал до конца их романа. Он стал парализованной и таращившейся игрушкой, вялой и податливой в членистых пальцах Нендры, или Энулы, пока она тормошила его или пыталась разговорить. Не умея извлечь какой-либо ответ, отличный от стона, содрогания или тика, Ненская Бабка в конце концов удовольствовалась односторонней беседой, длившейся без перерывов полных пять десятилетий совместного существования. Она облегчила душу, несколько раз кряду поведав о множестве своих тягот и разочарований, и даже рассказала о дне, когда гналась за сгустками спермы Григория до пресноводных пределов своей территории. Он не подавал никаких признаков, что слышит или понимает ее речи, и она бы подумала, что вовсе не оказывает на него ровно никакого эффекта, если бы не усугубляющийся распад его личности, сбрасывавшей слой сознания за слоем в попытках сбежать от неумолимого ужаса его обстоятельств. Наконец, когда у Эдварда осталось личности не больше, чем у коряги, Ненет отпустила его. Призрачный плавник, использованный и высосанный досуха, – она наблюдала, как его относит к востоку, к морю, по-прежнему немого и по-прежнему с распахнутыми глазами.
Потом он пропал, а она поймала следующего.
Сколько их с тех пор было? Два десятка? Три? Ненская Бабка потеряла им счет и уже позабыла имена большинства своих спутников. В мыслях они все были для нее Эдвардами, даже полдюжины женщин, попавших в ее сети за десятилетия, – если они вообще занимали ее мысли. Некоторые реагировали на ее присутствие острее, чем первый Эдвард. Некоторые пытались ее умолять, некоторые даже задавали вопросы, пытались побороть страх и понять ее, осмыслить подстерегавший их кошмар. Но все рано или поздно впадали в кататоническое состояние ее первого кавалера. А когда почти ничего не оставалось, когда сознание съеживалось до глухой бесчувственной точки, она от них избавлялась. Когда их глаза уже не следовали за редкими лучами солнца, что просачивались сверху, словно сквозь замызганное стекло, когда их души обмякали и больше не шевелились, когда они не приносили даже тоскливого удовольствия, тогда Нендра отпускала их на свои величественные и неторопливые течения, не задумываясь, что с ними станется, пробудут ли они бессмысленной шелухой до скончания веков или однажды оправятся. От безмолвных и безответных ей не было никакого толку, а вокруг всегда была новая рыбка.
Оно – ибо теперь оно совершенно точно было «оно» – брало женщин только тогда, когда не могло взять мужчин, потому что пришло к умозаключению, что привидения-женщины вызывают больше хлопот, чем того стоят. Действительно, большинство женщин продержались дольше мужчин, прежде чем свернуться в вегетативном ступоре, но они же были яростней и испуганней, да и сражались отчаянней. В сочетании с природной антипатией Энулы к своему былому роду это сопротивление вызвало в натуре Ненской Бабки нотку жестокости там, где ранее обретались лишь неотступное одиночество и мрачное ожесточение. Одна из женщин-Эдвардов, попавшая под руку существа, подверглась медленному психологическому расчленению, раздергиванию на кружащиеся хлопья астрального рыбьего корма, а затем, спустя почти девяносто зим, была отброшена в сторону. Древний субаквальный фантазм удивился реакции, которую пробудила в нем эта изощренная пытка: тусклый, отдаленный проблеск ощущения, почти сходившего за удовольствие. Очевидно, раз открытая, эта новая склонность причинять страдания становилась все назойливей, все отчетливей, все обязательней для внутреннего равновесия речного чудовища.
Оно еще не залучало детей. Не видело в том нужды, считая их не более чем пескариками, не более чем крошкой на один укус в окружающем обилии зрелого корма каждого года благодаря несчастным случаям и самоубийствам. Однако девятнадцатый и двадцатый века становились все скуднее из-за растущего количества умеющих плавать. На водоразделе столетий Ненет с отвращением заметило старика, учившего держаться на воде стайку голых мальчишек возле участка берега, обозначавшего западную границу города. Еще острее уязвили разносившиеся над головой приречные разговоры, из которых оно позже узнало, что длинный луг рядом с бывшим приоратом Святого Андрея переименовали в честь этого докучливого ирландского спасателя, бывшего солдата по имени Пэдди Мур, и теперь тот назывался Лужок Пэдди. Впоследствии из-за усердных помех от подобных людишек большинство тех, кто попадал в вотчину Бабки, выбирался невредимым. Существо оставалось без общества с тех пор, как отпустило на волю волн останки последнего собеседника где-то в 1870-х, но больше оно не будет на мели. Теперь у него есть Марджори.
