Воммажно, – даймое томна, милея от бложества, – жисонь – смени’дьни’зимт- или возсьми-дсябе-лета нятлента целуйловидни пдлёнки. Длючии представляньеце, что её х’раномираж та коже, как, напрямер, у сТаисрого Афинльма Чачача Блина, декаджий удельный киндр – это адирн мемент изношего смеркног острока: от трудовых схводок пот криачальными титтмами дислекзливой молчины с тетраморф инайль немы. Всех касс выплускают офсвет на стонопротяжных постолях наши режистели – матержёр и отцератор. В семы начараем Милышом и закончитаем Малиньким Блудяжкой, а все рлюдине – Двуликий Дактотыр. Токо-дли-и-ноче, если нашибкино хронищки бредлятся достарчесно доллгауз, мырси накиноц очудимся в Но вы В романах, пропадём в соварщенно незначиомые эпизио-ди. Но, не смотрян иза штор, и пир’вые, и посредсние эсценции фелема, и все статуичные кадрили и мирцелие, суправаждающее низши неисповидеомые и неохваконченные трути с-менш’ой плоходкой, – все норни в месте и от нови мерны на ткатушке; всеобъишь в когихто миллиблумтрах шуб-от-дуба вакууратно подвизанном «я»-уме [122]. Настал-момедле нечто не движица. Мы испитваем весь спаслидевательный трагихимический сюжизн – с кожурдым бананльным пандемием, всцемни жутками и шлак-и-роющими фрагрехтами с прейсингом «Х», – стойко когда пророкторный лучш расприятия и сон-знания осентит какжду чем-не-мбилую прорерхность, какжду секуниду, гдеймос верщаем трустью или треперщим усыд, а отцкопрости воспРЕМятия покардиовое дазайд-шоу надесливается элюзией репризрывного сезания, пустиявнного шефствия через голе-рею висх наознканченных трудней и вязх демортных моргновений ответ’дённых нам драдцаты тешич эмпяти абратских сночей. И – с тем жезертирным ю мором – когДаат кроткосмертажный эпохс тончается, бабину сносей фильмсторией несторают и нюничтрожают, но сахарняют для дальнуших пенесмутеров – чтоб etcet’лую вечерность переждаться и наслаживать в безвредменном канителятре безмертного созвания за ждевчушными вродами в стеле грекламы «Перладин»; в кенозафе Души. А аншлагелы, вообажает она, – это кризики, комменторые налицеприватность взризают наноши китчливые парфромансы и эскапизмды в костелках, поканон видут свеё Dance’нание Верноев и спарят над сердиктами – от «бездАнно» до «люччи небы фаэт».
Танзанчит, судь её быть-я – недлинственный фейльм, негдейственная кнега, недественный лень, кроткорый она излечно постоярет, – торчно хах отДедальний Ди в Дублоне у её Баббу, книгТорый моно перечистывать Илион раз, порежь дичем поймаёшь вес мысил? Апслида, речает про себя Лючия, то онав Овсене прочить. Isle она оживмертва Иерслим Итакава сметь – скаск новаят жесмь в полн’день простолнца и в раменье, гденна раткинулась с раздивну до минор гамми в кевмарющих цивитах и сдобным мальжчиной на ней – то, кадится, этос зВуйничит ввеликодлетна. Колив ся венцость – это «зднесь и свечас», обнарушивается в даждем из изумрутельных и неисчопаловых монументов, Тора звенэто не замечтательная и примощастельная сатурация? Ей гложется, в больтченашх приделах Златого Халдея мажно нитти словный сад все Гомира; самоцвемя изысканно отрежается в либэм odd-инаковом одне. Парсефмуль викондит, что она и правдтор цзарится весево случшего. Она вель может глять в золо-дом храмнутопе мирфа или терратуры и лобжинаться с покройной птенью замново генитального пастухреального патэта Ганглии – а послезавтрака не прошило и чарльста. Кокоин чюдо – бать Лючией Анной Джойс. Она флирстинная богея трения, mon chamant! Взглючите сомни!
С поранзительной мясностью – этопорой нарходит и вздряхивает нас в слеподозвольной флёрме, – она вдёрг острознаёт, что, стоидей пряткрыть лаза, как блумколический и моллирический леоповник улисстучится как небу мало. Он-аут нудь ниневея-ста голарктик синемать псех песюн. Клячия – самаушедшая стыдруха, коптёрая зообултала в вечебнице, зматернялась вне первичной чареде низ-сую-в-ситных фэкстазий – по баньши тщасти сактуальной надуры, – и оргалась с особой нелюдях, как икарждый лдень.
Век и вздор-гимн ваюйти теперь-шут, какко пчёные мифтыльки, и о напрасы-паяцы, вскрахивает и озвирается. Всё кудахтуже, чможно белуже дать, эбоне только бесидно исперинся ейоменл инькуйб укомический воздухахель – как она и привидела, – но ивне закно скрался самедни внойль цвет. Каклих-о терцеть минуют на сад стияло зволнечное utero на клэрверной опаляне – сежас голухая ночь с полнолумием, инотроп инках в иглотках и кустрах мрежь мерещвьев восник мар чарноты и севербра.
