Секст вячще-вотум внизывмлеет в мусолях Сценумира Вблескета – Годо’рай, надевица она, чуже скромо прильндёт её наместить. Он белей верчным дрёмгом, её Сон, – и он не вино ватикапли, что не мужестать член-то больжених. Она шиграет полямико и лугамии, когда укасающая капельсня слова цепляшется заслугх на love’нах парневестого весть-Ра.
Её сигилка Патерция, сторящая у верей в комату отдрыха, теперевод ид Лючию и традоцно маршет, довойная, что стой весёхорожон. Лючия ночнезнает идтечь быстремне, потомн сречается на бекк. Она кручет и скажит в восторгий, елёй дленная трень л’ожиться на трильярдное стукно глязвона ошибьицы. Лючередной словный кдёнёдк на солночном смерте; и вся ж из неё жага-дочным добразом сладывается из радения в паупирном труддоме, с крлассвой строги, – в надтропие на Джимструпском клубище, дочку вк отце. Каждень – как снижный шармик с ценой веселенной, застихшей в nom, – причтём плуной мифактазий, любинатуры и истореё, – и каждинь-день Панхож на сведующий. Она скореке спежит к Паладам сонатория, к джойсождарным опьятьим отцеана.
Царница будьия иво прощение спета, Лючия дружит в станце на творянистых слогах.
Царница будьия иво прощение спета, Лючия дружит в станце на творянистых слогах вездень на полет, во реки влеков.
С тлеющей бородой, слепой от слез смеха, Роман хватает Дина за руку и тащит из трещащих яслей, от объятых огнем улочек. На свежем воздухе, выхватывая хихикающий поцелуй из-за переливающейся едко-серой пленки, Роман чувствует запах потенциальной кремации налички, которой уже никогда не расплатятся, дорогую вонь, разбавленную и развеянную в небосводе трущоб, в тупиковой субботе, нищем полудне. В его сморщенной обезьяньей голове еще стоит та большая картина: великаны в ночных рубашках вышибают друг из друга дурь сияющими бильярдными киями, от кровавых ударов плещет расплавленными брызгами драгоценная юшка руды. Для Рома Томпсона, который сосется со своим любовником в чаду и переполохе момента, в этот особый миг его добровольной и невероятной пролетарской истории, в Боро и их вечном святом огне бедности, жестокий и неземной образ не более чем отражает реальную жизнь, ведь жизнь – это ярость, кии и истекающие богатством колоссальные бойцы. Скраденные поцелуи на погребальном костре искусства – эрзац-валюты, сгинувшей в дыму здесь, где когда-то стоял монетный двор, где больше тысячи лет назад чеканили деньги. За плывущей пороховой завесой стоит Левеллер Томпсон, лобызающий молодого человека, – потрескавшийся, клееный-переклееный набор потраченных часов, превратных слов и пропащих дел: целая мозаика моментов.
