Иерусалим полностью

В 1897 году Генри и Селина замирают как вкопанные на половине улицы Алого Колодца и таращатся во все глаза. Вид такой невероятный, будто они во сне или под чарами, и они берутся за руки, не говоря ни слова, как малые дети. Привязанное к фонарю у «Френдли Армс» животное не обращает на них внимания. Где-то через полминуты из питейного заведения выходит коренастый крепыш с большими бакенбардами и большим стаканом эля, который подает созданию, а оно начинает пить. Мужчина – его, как они потом узнают, зовут мистер Ньютон Пратт, – переводит глаза от зверя на Генри и хохочет. «Чтоб меня! Вы что, знакомцы, земляки?» Генри тоже смеется. «Ну, лично я в Африке не бывал, но всякое может статься – вдруг мамаша и папаша этого малого сталкивались с моими. Где же это вы достали такое чудо, коли не секрет?» Для мужчины это вовсе не секрет. «Купил в Уипснейдском зоопарке, когда у них не хватало места и они удумали продать его в живодерню на клей. Звать Горацием. Кажись, ему приглянулась твоя юная леди». Генри оборачивается – а Селина лучится улыбкой, как на Рождественское утро, пока диковинка дается ей и разрешает погладить свою темную морду. Он осматривает зверя: черно-белые полоски на шкуре – как удивительный флаг джунглей, который гордо воткнули здесь среди булыжников и дымоходов, черная кисточка хвоста отгоняет мясных мух, а щетинистая грива похожа на прическу ирокеза и покачивается, словно существо еще и пьяное вдобавок. Генри не сходя с места решает, что здесь-то они и поселятся, он и его Селина. Они продолжают разговор с мужчиной, и тот говорит, что сам он – Ньют Пратт, а место это зовется Норы, или как-то так, и теперь Генри замечает ползучие и скачущие пушистые хвостики везде, где растет хоть травинка. Конь вельдов отрыгивает. Мистер Пратт спрашивает, как же звать Генри, и тот говорит, что Генри Джордж, а Ньютон Пратт отвечает, что обязательно это запомнит. Но, очевидно, на самом деле нет.

Действующие лица:

ДЖОН КЛЭР

МУЖ

ЖЕНА

ДЖОН БАНЬЯН

СЭМЮЭЛЬ БЕККЕТТ

ТОМАС БЕККЕТ

ЖЕНЩИНА-МЕТИСКА

Три широких ступени и нависающий портик церкви в стиле поздней готики с дорическими колоннами по бокам, туманная ночь. На заднем плане под портиком в известняковой стене здания – две ниши по сторонам от запертых дверей. Из-за сцены, издалека доносится почти неслышная игра на пианино – мелодия «Шепот травы». В правой нише сидит ДЖОН КЛЭР в пыльной сельской одежде начала XIX века, в том числе в высокой широкополой шляпе. На одном башмаке отстала подошва. Он с надеждой оглядывает окружающий мрак.

ДЖОН КЛЭР: Что ж, выдался какой-то потусторонний вечерок. Кто здесь есть?

[Пауза]

ДЖОН КЛЭР: Выходите, оживитесь… впрочем, в нынешние дни мне все это равно. Я был бы не прочь одиночества, коли не сплошное хождение и разочарование. А что до плоти и крови в вопросе существа – я того мнения, что они во многом подобны башмакам: новая телесная материя имеет запах приятственный и румянец прелестный и вишневый, но невелика от нее польза, когда иссыхает язык и протирается кожа. Известное скверное дело, когда гвозди впиваются в стопу. [Задумчивая пауза, пока КЛЭР изучает стоптанный башмак.] Нет, большею частью я приветствую парообразное посмертие, дабы призрак моего зада снова мог прислониться к местам, что однажды его принимали. Одна лишь жалость: жизнь все влачится и влачится, ведь иначе кругом было бы больше товарищей моего возраста и состояния. [Наклоняет голову, прислушивается к слабой музыке издали.] Какая сладость разлита в воздухе. Хотелось бы знать, кому неймется влить ее всем в уши.

[Издали доносятся плетущиеся шаги. Справа входят МУЖ и ЖЕНА. Они одеты на выход: она – в длиннополом пальто и чепчике, с сумочкой, он – в кричащем желтом пиджаке в клеточку с манишкой, а также с прилизанными темными волосами и тонкими усиками. Они останавливаются, глядя на пустые церковные ступени.]

МУЖ: Можно сесть здесь.

ЖЕНА: Нельзя. Я все еще ее слышу. Ночью слышно лучше.