Иерусалим полностью

МУЖ: [Через некоторое время.] Слушай, я ведь тоже в потемках. А что до делишек – не говорю, что я там про какие-то делишки знаю, но такова уж жизнь. В жизни хватает всяких делишек. И нервные девицы иногда выкидывают коленца…

ЖЕНА: Есть делишки – а есть делишки. Вот и все.

МУЖ: Селия, посмотри на меня.

ЖЕНА: Не могу.

МУЖ: Скорее всего, потом окажется, что у нее просто особые дни, с тряпками-затычками.

ЖЕНА: [Зло к нему поворачиваясь.] Ты чертов лжец. Ты слышал, что она кричала.

МУЖ: Что?

ЖЕНА: Ты слышал.

МУЖ: Не слышал.

ЖЕНА: Все слышали. Даже в Фар-Коттоне слышали. «Когдатрава прошепчет надо мной, тогда ты вспомнишь». Ну? Что вспомнишь? О чем она? Как по мне, это неспроста. МУЖ: Ну, это же… это же просто слова песни, нет? Она играет песню…

ЖЕНА: Ты отлично знаешь, что это не слова. И отлично знаешь, что наделал.

МУЖ: Опять ты заладила про свои «делишки»?

ЖЕНА: Это не мои делишки. А твои. Вот и все. [Пока они разговаривают, справа под портик входит ДЖОН БАНЬЯН в пыльном зеленоватом камзоле XVII века. Он не замечает КЛЭРА, сидящего в тенях алькова, но останавливается и, недоуменно нахмурившись, прислушивается к ссоре парочки на ступенях.]

МУЖ: Я не делал ни черта, что не сделал бы любой другой в моем положении. Ты и представить себе не можешь, как тяжело руководить группой. Долгие гастроли, со временем появляется близость, тут спорить не о чем, но…

ЖЕНА: И то сказать, близость! Так что получается, ты признаешься, что делишки были?

МУЖ: Я даже не знаю, о чем ты. Что значит «делишки»?

ЖЕНА: Значит, шалости.

МУЖ: Чего?

ЖЕНА: Щекотки.

МУЖ: Ничего не пойму.

ЖЕНА: «Как-ваш-папочка».

МУЖ: А. [Долгая пауза. ЖЕНА злобно отворачивается от МУЖА, который мрачно смотрит в землю перед собой.] В общем, ладно, всю ночь тут сидеть нельзя.

ЖЕНА: Ты прав. Нельзя. [Оба остаются на месте. БАНЬЯН позади смеряет пару непонимающим взглядом. Он так и не замечает КЛЭРА, пока тот не заговаривает в темном алькове на заднем плане.]

ДЖОН КЛЭР: Ха! Держу пари, и ты меня не слышишь, фетюк никчемный.

ДЖОН БАНЬЯН: [Развернувшись и вглядываясь в темноту под портиком.] Что? Кто там рыскает аки тать?

ДЖОН КЛЭР: О нет. Какая промашка. Какой стыд.

ДЖОН БАНЬЯН: Покажись! Покажись, не то обнажу меч! [КЛЭР нервно поднимается из алькова, выходит неверным шагом, поднимая руки в умиротворяющем жесте.]

ДЖОН КЛЭР: О, полноте. В этом нет никакой нужды. То лишь шут ка, за которую я приношу извинения. Я не сразу понял, что вы тоже мертвы. Уверен, распространенная ошибка.

ДЖОН БАНЬЯН: [В удивлении.] Так значит, мы мертвы?

ДЖОН КЛЭР: Боюсь, таково мое понимание ситуации, да.

ДЖОН БАНЬЯН: [Поворачиваясь к паре на ступенях на первом плане.] А что они? Мертвы ль?

ДЖОН КЛЭР: Еще нет. Видимо, задержались посмотреть, что будет дальше.

ДЖОН БАНЬЯН: Вот оно что. Значит, смерть. Я мыслил, что лишь сплю и на диво долго не пробуждаюсь в постеле каземата, чтобы помочиться или обернуться на бок.

ДЖОН КЛЭР: Суть в том, что вам больше не удастся это сделать во все.

ДЖОН БАНЬЯН: Однако же я сражен. Я ожидал мира красочней сего, и ныне разочарован в собственных писаниях о нем.

ДЖОН КЛЭР: [С интересом.] А что это за писания? Совпадение так совпадение. Теперь я вспоминаю, что и сам однажды подвизался на этом поприще. Уверен, что писал целыми днями, когда был женат сперва на Мэри Джойс, а потом на Пэтти Тернер. Так Байрон я или король? Уж не упомню всех подробностей, как раньше. Но вернемся к вам. Могу ли я знать какие-либо ваши писания?

ДЖОН БАНЬЯН: Помилуйте, откуда бы. Однажды я сочинил пару словес о пилигриме, дабы изобразить западни и тяготы, в жизни земной поджидающие. Простому люду я угодил без меры, но не был я придворным лизоблюдом, как Драйден, и, когда на трон взойти было новому Карлу, мне выпал незавидный жребий. Ваши вести о моей кончине наводят на ту мысль, что вирши моего изделия меня не пережили.

ДЖОН КЛЭР: [Изумленный, с постепенным узнаванием.] Не будете ли вы, между тем, мистером Баньяном из Бедфорда?