1997-й год, и Железнодорожный клуб в конце дороги Святого Андрея у Замковой станции – практически все, ради чего живет Эдди Джордж. Ему уже восемьдесят, если не больше, и он болеет такой штукой, которую не умеет произнести, – склероз или как его там, – но если он может добраться из дома в Семилонге до своего обычного столика в клубе, то рад уже просто пропустить кружечку «Гиннесса» и повидать друзей. Туда ходят самые разные люди со всего района, вот что Эдди так нравится. Парочки с детьми, много старушек и старичков вроде него самого, и молодые красавицы, на которых не грех и полюбоваться. Часто там он встречается с Миком Уорреном и его семейством – женой Кэти, иногда его растрепанной сестрой и двумя мальчишками, Джеком и Джо. Джеку шесть или семь, и ему нравится болтать с Эдди. Эдди тоже нравится. Говорят они обо всякой ерунде, а ему вспоминается, как он сам был мальчишкой, играл в маленькие фургончики с братьями и сестрами на тротуаре прямо перед домом на улице Алого Колодца, а потом папа перед смертью подарил Эдди свой смешной велосипед с прицепом. Чертова штуковина развалилась всего пару недель спустя. Эдди посмеивается от одного воспоминания о ней, когда звонит такси, чтобы съездить в Железнодорожный клуб, но от смеха начинается колотье в груди, так что в ожидании он садится на софу и успокаивается. День серый и в глазах Эдди, пока он сидит в крошечной гостиной, какой-то мрачноватый. Он думает включить свет, чтобы стало хоть чуточку повеселее, и к черту расходы, но тут подъезжает и сигналит снаружи машина. Стоит всего лишь встать, как мысли и чувства словно отливают из головы к ногам. Он позволяет молодому расторопному водителю довести его от входной двери до заднего сиденья, где его еще нужно пристегнуть как полагается. Хотя бы тепло, и, когда заводится машина и они укатывают прочь, он видит за окном, как скользят вверх по холму соседские дома и многоквартирники, пока они спускаются по улице Стенли к дороге Святого Андрея. Улица Стенли, улица Бейкера и улица Гордона. Много лет Эдди прожил в Семилонге, пока не понял, что это все имена знаменитых английских генералов, которые осаждали Мафекинг уж больше ста лет назад. А долго он жил с впечатлением, что это все как-то связано с киноактером Стенли Бейкером, и эта мысль тоже вызывает улыбку. Такси сворачивает налево, на дорогу Святого Андрея, а справа от него – склады, предприятия по ремонту мебели и сараи, стоявшие здесь, сколько Эдди себя помнит, – кое-какие еще с вывесками над облезающими деревянными воротами, которые Эдди кажутся какими-то викторианскими. Через дорогу от них, слева от него, в аккуратной череде мелькают прорехи параллельных холмистых улиц, составляющих Семилонг: Хэмптон-стрит, Брук-стрит и прочие. Эдди всегда здесь было очень хорошо. Район ему нравится, хотя никто не скажет, что тот в добром состоянии. Ни в коем случае не самое худшее жилье, но все же если говорить о местах, о которых заботятся, то Семилонг далеко внизу списка. А дело, если спросить Эдди, в том, что место, где он живет, слишком близко к тому месту, где он жил раньше, – то есть к Боро, или Весенним Боро, как их вроде бы называют нынче. Как будто бедность и упавшие цены на недвижимость заразны и перекидываются с округи на округу, если их не держать в карантине – например, завесить дверь одеялом, промоченным дезинфицирующим средством, как делали на улице Алого Колодца, когда кого-то сваливала алая лихорадка. Эдди помнит, что – прямо как с путаницей из-за Стенли Бейкера – когда-то думал, будто алой лихорадкой болеют только жители улицы Алого Колодца; может быть, у тех, кто с Зеленой улицы, зеленая лихорадка. Его никогда не перестанет удивлять, что взбредает на ум в детстве, и он надеется, что в клубе сегодня будет и малыш Джек. В окне справа теперь трава и деревья, сбегающие к буро-зеленой реке, – это место в молодые годы Эдди всегда звали Лужком Пэдди, хотя теперь и для него, небось, выдумали новое название. Он вглядывается красными глазами в старую детскую площадку у основания травянистого склона, которую до сих пор именует Счастливой Долиной. Из облаков падает тонкий лучик, чтобы разлиться по ржавой карусели и языку ветхой горки, и Эдди чувствует, как к горлу подкатывает ком, так ему все это дорого. Он помнит свои приключения в камышах на кромке воды с другими чумазыми мальчишками, и как они пугали друг друга, прикидываясь, будто в речке живет длинное чудище, которое их утащит, если подойти слишком близко. Теперь он смотрит на пустой лужок и чувствует, что все эти дни по-прежнему где-то там, в стремнинах, на скрипучих качелях, все еще длятся, вот только он слишком далеко, чтобы их толком разглядеть. Иначе быть не может. Он не находит в себе сил поверить, что любой миг, любой человек, любая вещь утрачиваются навсегда. Просто он и все остальные идут дальше и оказываются во временах и обстоятельствах, которые не понимают и не любят, а потом уже не получится вернуться туда, где они были довольны и счастливы. Нынче в мире много всего, чего Эдди невдомек. Не знает он, что думать об этом новом правительстве, этих лейбористах – которые что-то не говорят и не выглядят, как лейбористы, которых помнит он, – и о принцессе Диане, погибшей в автоаварии, что застала Эдди врасплох так же, как и всех, когда страна чуть не захлебнулась в слезах. Эдди кажется, будто сейчас с каждым днем все больше новостей, уже переполняют его до краев, и от очередной модели с пищевым расстройством или банды футболистов-насильников все уже накопленное знание скоро хлынет на пол. Такси уже на светофоре, где дорога Андрея встречается с началом Спенсеровского моста и Графтонской улицей, и он вдруг глядит на стоянку грузовиков за светофором, на противоположной стороне дороги, – «Суперсосиску», где раньше был лужок с общественными банями в стороне. Еще слишком светло, чтобы девушки уже вышли на панель, и Эдди этому только рад, потому что его воротит от одного вида – от того, что они становятся все моложе и моложе. Он устал. Он устал от мира, и Эдди ерзает на заднем сиденье – ему кажется, будто ремень слишком тугой, будто его застегнули неправильно. Зеленый свет, машины страгиваются, и вот они уже проезжают мимо огороженной стоянки грузовиков – теперь за стеной справа железнодорожные депо, а слева – короткая полоска травы между Ручейным переулком и улицей Алого Колодца, где когда-то стоял ряд домов. Эдди не может не смотреть с тоской на улицу, где родился, пока такси проезжает у ее основания, и на жуткий одинокий дом, который выживает на углу в одиночестве. Старый уклон уходит вверх, на одной его стороне – Ручейная школа, а на противоположной – многоквартирник, построенный в 1930-х, когда снесли дома, где жили Эдди, его семья и их друзья. Закругленные балконы облезают, а входы на внутренний двор теперь закрыты воротами. На верхушке холма – два корпуса больше всех остальных, Клэрмонт-корт и Бомонт-корт: башни стоят с победоносным видом, тогда как все вокруг сровняли с землей. Эдди первый признает, эта улица не ахти, но отсюда он пошел быть, и в ней до сих пор теплится какой-то огонек. Эдди закрывает глаза у места своего рождения, и под веками плавают обычные цветные пузыри желе. Их случайный рисунок что-то напоминает Эдди, и он не может понять, что, пока не осознает, что это шрам на плече папы, с треугольниками и волнистыми линиями. Он думает о родителях и вдруг понимает, что прошло ровно сто лет – может быть, даже вплоть до месяца, – с тех пор, как они впервые прибыли в Нортгемптон и положили глаз на улицу Алого Колодца. Как вам такое? Нарочно и не придумаешь. Сто лет. Он вроде бы чувствует, как машина останавливается у Железнодорожного клуба, и вроде бы слышит, как водитель говорит «Приехали», и ему приятно это слышать, но, сказать по правде, к этому времени Эдди мертв уже добрых несколько минут.
