Очень подло и очень низко, да. Но сегодня мне все было позволительно, потому что когда на человека обрушивается непредсказуемая реальность, ему тоже можно быть внезапным и непредсказуемым.
Тенгиз очень холодно сказал:
– Я не виноват в том, что с тобой случилось.
– Ты мог мне раньше рассказать.
– Я не виноват, – повторил Тенгиз.
– Ты мне даже не рассказал, что звонил им. А это я тебя просила им позвонить! А ты еще такой: “Почему ты так долго молчала, Комильфо?”
Я его передразнила и скорчила рожу.
– Я не виноват, – в третий раз сказал Тенгиз. – Невозможно все рассчитать и все предугадать. Мы не пророки. Невозможно все проконтролировать. Несчастья случаются, и невозможно всего избежать. И не следует. Жизнь такая, просто нужно учиться с ней смиряться.
Я хотела возразить, но он меня перебил:
– Забыть можно, но у потери памяти есть цена. Огромная. Ты даже представить себе не можешь какая.
Встал и куда-то пошел.
Теперь мне пришлось его догонять.
– Ты куда?
– Хочешь, иди со мной. Не хочешь, не иди.
То есть как? Я же была под его ответственностью.
– Ты уже доказала, что можешь за себя постоять. Ты взрослый человек.
– Но тебя же…
– Пусть увольняют. В интернатах вечная нехватка мадрихов, а интернатов в Израиле куча. И кондиционеров куча, а они постоянно ломаются. Особенно летом. Скоро лето. Вообще-то уже лето.
Он зашагал еще быстрее. А шаг у него был широкий. Я не верю, что я это сказала, но было, было:
– Тебя посадят!
Тенгиз фыркнул:
– Ты мне угрожаешь, Комильфо? Не смеши мои тапочки. В израильских тюрьмах кормят не хуже, чем в нашей столовке.
– Придурок. Ты больной на всю голову.
Не замедляя шаг, Тенгиз обернулся, тихо и очень страшно произнес:
– Не смей так со мной разговаривать. Я не твой кореш и не твой папа. Я все еще твой мадрих. А ты заигралась.
От этих слов у меня в голове что-то звякнуло и встало на место. Как будто я протрезвела. Впрочем, я не знала, как чувствуют себя протрезвевшие люди, потому что никогда не бывала пьяной. Какое упущение.
Далее в полном молчании я трусила следом за Тенгизом, который прислушался к совету пограничника и направился к Яффским воротам, откуда мы снова вышли в безмолвный внешний город.
Скоро мы оказались на ярко освещенной улице Агрон, непонятно зачем освещенной, поскольку людей на ней и в помине не было. Зато с правой стороны этого центрального проспекта, вот так вот посреди парка Независимости, вставали полуразрушенные могильные памятники людям и склепы, на которые никто никогда внимания не обращал, как будто они были такими же сами собой разумеющимися, как деревья и трава. То было древнее мусульманское кладбище эпохи мамлюков, то есть пятисотлетней давности, и когда-то люди платили бешеные деньги за право быть в нем похороненными и, конечно же, убивали друг друга за это право. А сам парк Независимости вовсе не был никаким парком, несмотря на помпезное название, а всего лишь холмиком с затоптанной травой.
Там Тенгиз пошел медленнее, еще медленнее и вовсе остановился. Отошел в тень, сел на парковый бордюр и опустил голову. Плечи у него тоже как-то безвольно поникли. Я просто стояла и смотрела, хоть мне очень хотелось что-то для него сделать, но я больше не знала что и не знала как. В таких случаях в Израиле всегда предлагают попить воды, но у меня не было воды. Жаль, что я не додумалась перелить в бутылку и взять с собой остатки волшебного чая Мустафы. Еще в Израиле в таких случаях всегда спрашивают:
– Ты в порядке?
– Все в порядке, подожди.
Он закрыл руками уши. Я ждала. Сердце у меня бешено колотилось, а из-под сердца поднимался всепоглощающий ужас, не имеющий ни образа, ни подобия. Но это был не мой ужас – мой персональный ужас ощущался иначе.
– Отойди подальше, – сказал Тенгиз.
Я послушно сделала шаг назад.
– Еще отойди и отвернись.
Я отошла к обочине тротуара, но не отвернулась. Этот ужас меня не пугал, потому что был не моим. От него было больно, но не страшно. Я тогда поняла: боль переносится легче, чем страх. Это главная тайна жизни, о которой никто почему-то никогда не рассказывает, хотя, по-моему, этот лозунг должен висеть на всех школьных стенах, во всех классах, вместо копий Декларации независимости. Люди хотят избежать страданий, но убежать от них можно только в страх перед страданиями. А это в тысячу раз хуже. Поэтому я не отвернулась.
Кажется, пришло время проявить настоящую ответственность.
– Давай вернемся в Деревню.
– Нет, – сказал Тенгиз. – Еще нет. Я не вернусь, а ты делай как знаешь.
По крайней мере, он поменял позу. Сидел ровно. Лица его я не видела.
– Нужно еще пройтись, – сообщил не то мне, не то себе самому. – Чем дальше, тем легче.
Потом встал и дальше пошел. Сперва медленно, но потом все быстрее. Я шла следом, будто была его тенью.
