– Ты ведь тоже уйдешь, – я сказала. – Ты не сможешь больше работать в Деревне, после всего этого. Да ты и не должен. Она свою службу тебе сослужила, и ты вернул ей сполна. Это пройденный этап. Ты закончишь этот год, потому что ты порядочный человек и доводишь дела до конца, а потом уволишься. Так должно быть, и это правильно. А мы с тобой будем прощаться.
Может быть, мы для этого сюда приехали, чтобы попрощаться. Друг с другом, вместо тех, с кем не успели.
Меня как осенило, и отчасти даже полегчало. Все это вдруг обрело какой-то смысл, какую-то цель, логику, словно был у этого всего некий высший замысел, вместо хаотичной череды бессмысленых утрат. И у палящего солнца появился смысл, и у волнореза этого, и даже у рыбаков на нем. Как будто все существовало для того, чтобы мы с ним навеки распрощались, и тогда можно будет дальше жить, хотя бы понимая, для чего. И так сложилось у меня в голове, будто не было другого выхода. Будто только так можно, а не иначе.
Я должна была его отпустить, чтобы он навсегда остался для меня таким, каким я его знала: моим мадрихом. И никогда больше о нем не вспоминать. Иначе я никогда не смирюсь и всю жизнь меня будет преследовать это растреклятое “еслибы”.
– Уходи, – твердо сказала я. – Уходи, я тебя отпускаю. Ты сделал для меня все, что мог, а дальше я справлюсь сама. Не пиши и не звони мне никогда. Лучше так. Я так хочу. Так надо. Иначе ты… иначе я никогда… не повзрослею.
И мне показалось, что я смирилась и тут же моментально повзрослела лет на двадцать.
А он присвистнул, вроде как насмешливо, но мне хотелось думать, что восхищенно, и сказал:
– Ну и ну…
А потом:
– Ты должна знать, что я не хочу уходить.
Будто я не знала. Так я сказала:
– Она всегда была и будет у тебя внутри. Я ничем на нее не похожа. Я на иврите разговариваю с катастрофическим акцентом. У меня прямые волосы как палки, а у Зиты…
– Откуда ты знаешь, какие волосы были у Зиты? – спросил Тенгиз, но взгляд его не был окрашен даже легким изумлением.
– Я не знаю, – я сказала. – Я знаю тебя.
Тут он поднялся и вырос надо мной, бессовестно используя преимущество своего роста. Солнце спряталось за его спиной, а голова терялась в чистом голубом небе. Я больше не видела его лица.
– Да будет так, – раскатисто громыхнул голос. – Прощай, Комильфо. – И прокаркал: – Миквархар.
Два рыбака вздрогнули и резко обернулись.
Волнорез вдруг встал на дыбы, сузился, покрылся листвой и оброс красными плодами. Я сидела на вершине гранатового дерева, а внизу размеренно покачивалось самое синее в мире Черное море.
– Асседо благословенно, – донеслось снизу, – море все сшивает грани. Не лишай себя утешения, оно нужно всем, и взрослым и детям. Когда допишешь, покажешь мне. Обещаешь?
Как я могла обещать?..
– Его зовут Нерве.
– Кого так зовут?
– Воспитанника дюка. Того ребенка, у которого было два отца. Нерве. Нерве из Асседо. Обещай. И ни словом раньше.
– Обещаю!
Я прыгнула с волнореза в море и поплыла туда, куда глядели мои собственные глаза.
И в волнах Черного моря, в родной стихии, в состоянии детства, в последний раз, я точно знала, был открыт мне путь в Асседо.
