Георгий уже подошёл вплотную, а татары остановились в отдалении — на них со стены глядели почти две дюжины стволов.
— Нет, Степан Богданович, нужно принять их. Там, в лагере, — Воронцов махнул за спину, — творятся дьявольские дела, и наша христианская обязанность спасти человечьи души от этого.
— Так они ж иноверцы, нехристи, на кой они нам? Чего стоите, Георгий Петрович? Лезьте сюда.
— А не возьмём мы — так возьмут они, и станет их больше. — Капитан не спешил. В конце концов он обещал Корчысову защиту.
— Нэхай становыться, мы их уж угостили разок, так и ще сможэмо.
— Нет, теперь сила в них будет, ярость необоримая, не побегут они, на штыки грудью наколются, а не побегут. Верьте мне, Степан Богданович, надобно их впустить!
— От вы заладылы! А колы они нас пэрэрэжуть ночью, своим выдадут?! Яка им вера може буты?
— Веры им мало, но посадим их пока под замок.
— Как я могу их впустыты? У меня тут бабы, детишки. Да и хлопцы с ними брататься нэ полезут. Нет, нэ надобны они нам, Георгий Петрович.
Упёртый казак в чём-то был прав, но Георгий не мог бросить доверившихся ему.
«Ба-бах!» — грянули пушки со стороны лагеря, и трое из числа перебежчиков повалились на землю, а остальные вздрогнули и сгорбились в страхе.
Татары заволновались, начали озираться в поисках убежища, но его не было — вокруг открытая местность, и через минуту-другую ядра опять выберут кого-то себе в жертву.
— Перещибка! Я не полезу без них, я обещал, ты сам видишь, нет им обратно дороги! — От волнения Воронцов даже перешёл на «ты».
— А, ладно, нэхай лэзуть. Хлопцы, скидай верёвки.
Татары ринулись к стене, а им навстречу полетели концы верёвок. Но многие стали лезть и так, лишь бы поскорее оказаться под защитой.
Снова грянул залп, и ядра снова собрали жатву — двое татар упали со стены вниз. Пушки были прекрасно наведены, несмотря на то, что солнце уже скрылось за горизонтом, и день проживал свои последние мгновения.
— Скорее, Георгий Петрович, лезьте, — увещевал Перещибка. — Що я буду с татарвою без вас робыты?
Георгий полез. Шаг за шагом он поднимался по стене, спиной чувствуя хищные жерла.
И вот снова залп!
Воронцов невольно втянул голову в плечи, а ядро, ударившее на вершок выше, перебило веревку. Капитан свалился вниз, на спину.
От удара воздух вышибло из лёгких, в голове зазвенело, силы покинули руки, а перед глазами расплылся вид на стену, на махающего сверху казака.
«Попали? Конец?» — пролетела заполошная мысль, и Георгий закрыл глаза.
Боли не было, только лишь острое сожаление — не долез, не добрался до тайн, до сокрытых знаний, не смог ничего и умер в безвестности, как и не было. Плохо старался, а теперь уже ничего не исправишь. Как глупо, обидно глупо!
Но шли мгновения, а смерть всё не наступала. Георгий осторожно вдохнул, выдохнул, а затем услышал сверху:
— Георгий, ты чого разлёгся?! Тебя зачепыло або що?
Голос Перещибки, далёкий от ангельского, вернул Воронцова из грёз в действительность.
— Нет, — ответил он и только потом понял, что и в самом деле не зацепило. — Лезу!
И он снова стал подниматься, гремя остатком цепи на руке, и скоро перевалил через частокол.
Георгия приветствовали как героя — Перещибка обнял, Николай с компанией и казаки кричали «ура».
Вечерний сумрак завершил обстрел. Обезоруженные и связанные татары сидели на земле, что с ними делать дальше, было непонятно. Но этот вопрос отложили до утра, а пока отправили их под замок.
Воронцова расковали, он умылся и вздохнул полной грудью — наконец он был на месте.
— Эх, не худо бы отметить твоё вызволение, а? — сказал Перещибка.
— Нет, не время праздновать.
— А що? Думаешь, ще полэзуть?
— Не знаю, но нам надлежит бдеть неустанно. Колдун у них там, сильный колдун.
— Ну, колы так, тоди пойдём повечеряем, да расскажешь що и как.
— Расскажу, но и тебя расспрошу. — Воронцов взглянул в глаза казаку. — Да и мурзу допросить надо.
— Чего мени рассказывать?
— А про руку, каковую ты себе отрастил.
— Що?
— А то, что у Степана Перещибки руки правой не было, о чём в губернской родословной книге записано.
Казацкий голова вздрогнул, но взгляда не отвёл.
— А, ось за що… да… есть що порассказать…
— Ну да это терпит, что бы там ни было, а грехи князя тяжелее. Сначала допросим Корчысова.
Георгий велел Николаю взять пленника, и они двинулись в дом Перещибки. Только тогда Воронцов заметил изменения, произошедшие с хутором. Часть домов оказалась разобрана, а внутри двора, перед домом хозяина, выросла ещё одна невысокая стена. Сам дом тоже прибавил в укреплениях — весь нижний этаж заложили брёвнами, а в башне, на третьем этаже, наоборот, сделали открытую галерею.
— А вы времени не теряли.
— А ось цэ Николаева задумка. Ретран… шем… ретраншемт, а… язык сломаешь, пока выговоришь.
— Ретраншемент. Молодец, Николай, — искренне похвалил капитан.
— Рад стараться, ваше высокоблагородие! — Николай улыбнулся в усы.
Вся процессия прошла в главный дом. А внутри яблоку было негде упасть — все обитатели хутора перешли туда, и теперь отовсюду слышался неумолчный гам.
— Пидём на второй этаж, там тише, — позвал староста.
