Для постороннего наблюдателя трудно понять, как ему удалось совмещать столь непохожие роли. Как может некто одновременно быть строгим аскетом, глубоким мистиком и глобально мыслящим менеджером? Как Игнатий соединял свое переливающееся через край чувство с трезвенным и расчетливым пониманием повседневной жизни, организованной в соответствии с потребностями функционирования организации? Как один человек с явно ограниченными возможностями личностной структуры смог оказать столь всеобъемлющее, почти безграничное воздействие на мир? Как некто может одновременно быть эффективным, ориентированным на успех, активным работником и в своем сердце оставаться созерцателем, пассивным молитвенником, уповающим единственно на Божью благодать? Расстояние в 500 лет воздвигает здесь определенные барьеры понимания. Духовного мастера нельзя понять наскоком. В известном отношении Игнатий остается противоречивым, неуловимым, благодатно-таинственным человеком, то есть святым.
В течение долгих лет Игнатий желал смерти. В 1550 году он был тяжело болен. Он пишет о том времени: «В это время, думая о смерти, он испытал такую радость и такое духовное утешение от того, что ему предстояло умереть, что весь залился слезами. И это начало происходить настолько часто, что много раз он оставлял мысль о смерти, чтобы не испытывать столь сильного утешения» (РП 33). Неожиданно в том же году он поправился. Многократно он говорил, что хочет жить лишь по одной причине: он лично желает позаботиться о том, чтобы допуск послушников к вступлению в орден происходил как можно более строго. В январе 1556 года он снова заболел. В июне его болезнь усилилась. 30 июля он почувствовал приближение конца и послал своего секретаря, о. Хуана де Поланко, к Папе с просьбой благословить его. Однако врачи советовали не беспокоиться, и Поланко решил выждать до следующего дня. Ночью Игнатий был очень беспокоен. Около полуночи ухаживающий за ним брат то и дело слушал из его комнаты слова
Перед смертью Игнатий даже не успел принять таинств. Как прежде его жизнь, смерть его была обычной, простой, бесстрастной и смиренной. В Риме люди на улицах говорили: «Почил святой». О. Поланко написал сообщение о его смерти и разослал по всему миру. Так как при жизни Игнатий не позволял написать с себя портрет, после смерти с его лица была сделана маска. В ордене и за его пределами дело Игнатия продолжает жить до сих пор.
Несмотря на телесные недостатки, Игнатий, как мы уже отметили, был очень подвижным, энергичным и творческим человеком. Какое наследие оставил он миру? Что есть его «творения»? Прежде всего, необходимо выяснить, в каком смысле можно говорить о «творениях» Игнатия, и как они укоренены в истории его жизни. Затем мы представим его отдельные произведения, прежде всего, его основные духовные творения: Духовные упражнения и Конституции Общества Иисуса. Творчество св. Игнатия имело также глубокое богословское измерение. Теологические комментарии призваны помочь понять игнатианскую духовность в контексте христианской традиции.
У Игнатия ничего невозможно понять в отрыве от его биографии. За его воззрениями, намерениями, максимами всегда стоит какое-нибудь конкретное событие, его жизненный опыт. Опыт Игнатий всегда понимает как Провидение Божье или вмешательство Бога в жизнь человека. Несколько преувеличивая, можно сказать: у Игнатия всякое дело есть дело Божье. Это делание Божье Игнатий постигает посредством экспериментирования. Сначала у него зарождается идея некоего проекта. Затем он настойчиво пытается ее осуществить. При необходимости он вносит коррективы в своей первоначальный план в зависимости от внешних обстоятельств или внутренних прозрений. Если ему удается успешно реализовать свой проект, то он понимает его как дело Божье, а себя как инструмент в руках Провидения. Если проект же завершается неудачей, то он интерпретирует как предостережение Бога. Это дело не было делом Божьим. Он признает свою ошибку и обращается к другим проектам. Свой приобретенный таким образом опыт он передает другим. Благодаря божественному проведению он получил хороший урок, который в свою очередь превращает в науку для других. Таким образом, его творчество пронизано педагогическим пафосом.
