Я не нашла фонарика. К черту этот фонарь. Он выдает местонахождение. Я зажгла свечи в нишах стен. В гостиной из камина от тлеющих углей шел жар. Еще разгорится, подумала я и подбросила в камин несколько поленьев. Действительно, вскоре поленья уже были охвачены маленькими синими язычками пламени. Я хотела поворошить угли, но не нашла кочерги. Пришлось подняться снова на второй этаж, где я в кабинете видела и кочергу, и лопатку для углей. Было темно, я вынула из кармана зажигалку, но не успела ею щелкнуть, как кто-то одной рукой, обхватив меня сзади, сильно притянул к себе, а ладонью другой руки прикрыл мне рот, несильно, но требовательно. А я и не собиралась кричать! Я даже не вздрогнула от неожиданности, я ждала этого момента. К тому же это физическое прикосновение не было насилием, и я не чувствовала никакой агрессии, скорее, это было заботливое прикосновение человека, желавшего предупредить мои возможные действия. Похожее заботливое объятие я однажды уже испытала. Это случилось в Ленинграде, когда уставшая после лекций я села не на тот автобус и, возвращаясь обратно, решив сократить путь, пошла через ремонтирующийся квартал. Я люблю ходить дворами. Проходя через черные ходы из здания в здание, пересекая внутренние дворы, я почти приблизилась к выходу на главную улицу и уже видела проникающий через щели полуразрушенных стен свет уличных фонарей, оставалось лишь обогнуть выступ в стене. Перед этим выступом меня и схватили сильные руки и притянули к себе и стене. Я сразу поняла, что это защита. Где-то рядом раздавались сухие щелчки. Мне было невдомек, что это выстрелы пистолетов с глушителем. Оказывается, там была устроена не то засада, не то облава. И никто не подумал, что какая-то отчаянная особа в темноте пройдет на стройку. Но все закончилось хорошо. Я даже не успела испугаться. Испугались оперативники. Это была их оплошность. Вначале из меня выпытывали, кто я и откуда, потом начали ругать, а под конец посадили в милицейскую «Ладу» без опознавательных знаков и отвезли в общежитие ВПШ на Воинова, где я, пользуясь знакомством, остановилась на время зимней сессии в университете.
И вот опять крепкие, заботливые руки. А дальше… дальше случилось то же самое, что мне уже приходилось испытывать в похожих ситуациях. Я замерла в ожидании того, что произойдет. Прижимавший меня к себе человек тоже замер, словно прислушиваясь к чему-то. Было так тихо, что слышались удары и его, и моего сердца. Я даже слышала шорох его одежды над вздымавшейся за моей спиной грудью. Я циник. И он это знает. Я подумала: «И в такт неровного дыхания…» И тут я куда-то пропала. Я была, и меня не было. Кажется, я что-то говорила. Но все это было связано с неимоверным напряжением. Моментами я ощущала себя, свое тело и снова проваливалась куда-то. Падала, чувствовала головокружение и покачивание. Сопротивлялась чему-то. Но боли я не ощущала, только легкое подташнивание и слабость. Я отвечала на множество вопросов. Это было очень сложно, но не потому, что я не знала ответов. Сложно было выговорить слова. Я была словно в тяжелом наркотическом сне. А потом мне вдруг стало легко и захотелось спать. И тут он впервые заговорил со мной.
– Что с сердцем? – спросил он.
– Функц… – не получалось у меня произнести термин «функциональная кардиопатия».
– Сейчас как с сердцем? – оборвал он меня.
– …тележо… – еле удалось выговорить мне. – Конечно, тяжело. Потрепи немного, сейчас подправим, – явное сочувствие было в его голосе. Он говорил, как мой остеопат. Но что он со мной делал, я не знаю. У себя в Таллинне на сеансах мануальной терапии я очень редко отключаюсь. Я поняла. Я и раньше подозревала это, особенно в случаях моих невероятно быстрых выздоровлений. Он меня лечил! Видимо, я стала вслух высказывать свои предположения и слова благодарности, потому что я услышала громкий довольный смех. «Спим», – произнес он. И я увидела себя в длинном коридоре, считающей белые венские стулья.
