— Тогда вам придется поверить мне на слово. Понимаете, там все — божественно. Бесподобные оклады икон, шапки-короны, царские наряды, скипетры, ларцы, все это необыкновенно красивая работа, подлинная старина. И вот меня там хватило всего на один зал. То есть я в первом зале охал, ахал и удивлялся, а потом у меня просто все словно отключилось. У восхищения и удивления тоже есть какой-то предел. Если его перейдешь — все.
— Ты там что, только один зал видел?
— Нет, я прошел все, но воспринял только один. Остальные — просто прошел. Они у меня в душе ничего не оставили.
Савон почесал в затылке.
— Ты к чему это вообще?
— Ну, вот смотри. Я туда пришел. По идее, мне надо было выделить на эту палату недели две. То есть пришел, посмотрел, ушел, пока не пресытился. Погулял, на следующий день — еще раз пришел. Тогда все как-то нормально в голове уложится. И я буду восхищаться, вспоминать и переживать заново.
А вот если там жить… ну, через некоторое время просто перестанешь воспринимать красоту как красоту, понимаешь? Это станет нормально, а красота — это все же нечто, отличное от нормального. Как и уродство. И вот, ты в Эфе, здесь божественно, но когда ты выйдешь за ее врата — там нормально для нас, а для жителя Эфы это будет уродство. А красота из его жизни тогда просто исчезнет, понимаете?
— Не-а, — ответил Калей. Слушал он, впрочем, невнимательно.
— Объясни еще раз? — попросил Феликса Раин. — Чего-то в голове мелькает, но не понимаю.
— Ну вот сам подумай, — терпеливо сказал Феликс. — Ты живешь в обыденности. Это совершенно нормально. Это то, что ты воспринимаешь каждый день. Обычные лица, обычные дома, городская природа без особой красоты и так далее. Потом заходишь, скажем, на помойку — это хуже обычного. Потом идешь в Оружейную палату или приходишь в такое вот неописуемо красивое место, как Эфа. Это — лучше. Помойка и Оружейная друг друга уравновешивают, потому, что они — крайности восприятия. Середина — между ними.
А теперь представь, что середина у тебя — вот здесь. Тогда тебе обычная жизнь, обычный пыльный лес, заросшее тиной озеро, покосившийся забор — все уродство. А уж свалка или помойка — полный аллес. А что тогда надо делать, чтобы получить положительный заряд? Где будет здешний музей и что в нем мы можем увидеть?
— Ты не учитываешь, что построили это все, скорее всего, не люди, а эльфы, — откликнулся Савон. — А эльфы, если они тут те же самые, которых Толкиен описал, от людей отличаются очень сильно. В частности — своей памятью.
— Ты о чем?
— У них у всех есть память о том, что было в Валиноре. И эта память — живая, в отличие от нашей. То есть, они ее переживают, снова и снова. А по преданию, Валинор — красивейшее место на земле. Светящиеся деревья, белый град Тирион, леса, в которых можно встретить бога… это сразу же задает основу мировосприятия. И все остальное воспринимается как искажение первозданной красоты. И все усилия должны быть направлены на то, чтобы эту красоту вернуть — хотя бы частично.
— Интересно, — отозвался Феликс и зевнул. — Но мне кажется, что это путь тупиковый. Идеала не достигнешь, а вот ситуации, когда улучшить то, что есть уже невозможно — запросто. И что делать? Останавливаться? Это трудно, если тебя вперед жажда приближения к идеалу гонит. А если приблизиться уже нельзя — тогда придется…
Он замолчал.
— Чего придется?
— Тосковать, хиреть и все такое.
— Ну, так они и тосковали. И уплыли-таки все. К себе, на Заокраинный Запад.
— То есть сдались. Тоже мало хорошего.
— Почему сдались. Не сдались.
— Феликс, ты неправ, — вступил в разговор Раин. — Что им надо было сделать, чтобы не сдаваться? К помойкам привыкать? Это глупо. И это как раз и есть то, что называется сдаться. Или все сделать прекрасным, как Эфа? Они, скорее всего, пытались делать именно это — пока не поняли, что это невозможно. И потом еще долго пытались. И, наконец, уплыли. Смирились, но не сдались.
— Хорошая фраза, — саркастически заявил Феликс. — Готов согласиться с нею. Но это не продвигает нас вперед.
— В смысле?
— В смысле понимания текущего момента.
— Нет, не продвигает, — вздохнул Савон. Возражать ему не стали, закутались в одеяла и скоро уснули — под непрерывный плеск и журчание водопадов.
Поспать до утра им не удалось. Посреди ночи их разбудил Павол.
— Ребята, извините — но это нельзя пропустить, — тихо говорил он, расталкивая крепко спящих друзей. — Просыпайтесь.
Оказывается, не спал весь отряд. Полная луна бросала свет на долину, он рассыпался на струях водопадов. В небе стояла настоящая лунная радуга. Противоположный склон будто полыхал — оказывается, по нему вода стекала сплошным колеблющимся тонким потоком.
Смотрели долго. На самом берегу стоял Стальф, он медленно поворачивал голову, словно стараясь ничего не упустить из открывающейся картины. Пирон сидел в своей любимой позе, откинувшись на невысокий камень, неподвижный, только глаза блестели. Остальные — кто сидел, кто лежал, кто стоял, кто ходил — все впитывали в себя окружающее волшебство.
Когда уснули снова — никто не помнил.
