Губы у Виталия стали непослушными и холодными — еще слово, и спазмы перехватят горло, не дадут даже пискнуть. Что же произошло в Москве? Неужели что-то случилось с сестрой? С остальными бог знает что пусть происходит, но Лида…
— Вам нехорошо? — Бондарев, наклонившись, заглянул в побледневшее лицо Манакова. — Дать воды?
Тот смог лишь отрицательно мотнуть головой, с трудом проталкивая в себя воздух. Нет, нельзя распускаться, нельзя! Надо взять себя в руки, улыбаться, отвечать как ни в чем не бывало.
— Только на общих основаниях писали? И все? — Саша взял графин, налил воды и подал стакан Виталию.
Не сумев сдержаться, тот схватил его и жадно выпил. Возвратив стакан, благодарно улыбнулся и севшим голосом ответил:
— Все…
— С кем передавали сестре или зятю записку на волю? — поставив на место стакан, повернулся к нему Бондарев. — Или, может быть, не записку? На словах просили передать о себе, рассказывали про Котенева? Кому?
— Что вы, гражданин начальник, — Манаков прижал руки к груди и привстал с табурета, — я никогда режим не нарушаю. Можете проверить, администрация подтвердит.
— В чем другом, может, и не нарушаешь, — прищурился Саша, — а в этом нарушил! Жалко себя стало, да? Не помог зять, хоть и обещал, а напомнить ему о себе хотелось, так?
Он шел практически по лезвию бритвы, вслух высказывая родившиеся у него мысли. Сейчас либо Манаков поймет, что приезжему известно много больше, чем он говорит, и будет вынужден пойти на определенные уступки, стараясь уточнить, с какой стороны может грозить опасность, либо замкнется, если Бондарев промахнулся и не попал в точку.
Но ведь знал Ворона о Котеневе, знал! Откуда? Только от заключенного Манакова, с которым отбывал наказание не только в одной колонии, но и в одном отряде и даже работал в одной бригаде. Раньше их жизненные пути нигде никогда не пересекались — это установлено абсолютно точно. Не бывает совпадений такого рода, чтобы один, выйдя из заключения, вместе с бандой пришел на квартиру близкого родственника другого заключенного. Слишком было бы! Может быть, здесь, в зоне, начинаются ниточки и к другим драконам?
— Да-да, — продолжил Саша, цепко глядя собеседнику в глаза, словно пытаясь не дать тому отвести в сторону взгляд, — нарушил! Не отрекайся, дорогой, не надо брать на совесть лишнего. Крупно ты этим себя подвел. Давай лучше начистоту.
— Не пойман — не вор, — скривил губы Виталий. — Даже если бы я и писал на волю, чего, впрочем, не было, то доказательств у вас нет. А слова… Они и есть слова!
— Вот ты и шепнул несколько слов уходящему за ворота, — улыбнулся Бондарев. — Так?
— Нет. — Манаков опять опустил голову и уставился в пол.
— Котенев от Лиды ушел, — выдержав паузу, негромко сообщил Саша. — Она тебе, наверное, не писала, не хотела расстраивать?
— Когда ушел? — поднял Виталий побледневшее лицо.
— Недавно.
У Манакова снова нехорошо сжалось сердце — как же там теперь Лида? Одна, посвятившая всю жизнь этому сытому, высокомерному мужику, а тот взял и… Но почему? Неужели именно Ворона послужил причиной столь серьезного шага со стороны Котенева? Господи, да как он, собственно, мог послужить, при чем тут Лида?
— Почему ушел? — кривясь от сжимавшей его внутри боли, почти прошептал Виталий. — Почему?
— Я не должен говорить, но скажу. — Бондарев достал новую папиросу из пачки, не спеша прикурил. — Посылали вы весточку о себе с Анашкиным. Так? Пока не знаю точно, что и как получилось там у него с Котеневым, но спустя некоторое время после освобождения и прибытия Анашкина в Москву на квартире вашей сестры произведен самочинный обыск, короче — разгон. Знаете, наверное, такое жаргонное словечко? А потом преступники пришли на квартиру Лушиных. Тоже, должно быть, известные вам люди. Там получилось еще хуже…
— Погодите, погодите, — Манаков закрыл лицо руками, — этого не может быть!
— Зачем бы мне тогда сюда приезжать из столицы? Кстати, Анашкин объявлен в розыск.
— Боже! — простонал Виталий. — Бедная Лида! Вы правду говорите?
— Правду, — вздохнул Бондарев, — и хочу того же от вас.
— Лида жива и здорова? — впился в него глазами заключенный.
— Да.
— Слава богу, — выдохнул Виталий. — Скорее бы мне выйти отсюда, только бы выйти…
— Говорили перед освобождением с Анашкиным?
— Говорил, — глухо ответил Манаков. — Ничего ему не рассказывал, не объяснял, только просил позвонить Михаилу Котеневу и напомнить обо мне.
— Котенев обещал вам помочь? — уточнил Бондарев.
— Обещал, не обещал… Он
— И вы решили напомнить о себе через Григория Анашкина?
— Я полагал, что у Михаила есть хоть какие-то родственные чувства, что хотя бы ради Лиды он постарается мне помочь.
— Что он за человек? — предлагая Манакову папиросу, спросил Саша.
— В двух словах не объяснить, — криво усмехнулся заключенный. — Как рассказать о том, кого вы совершенно не знаете?
— Немного знаю.
— Вот именно, немного. А я знал его гораздо дольше и, как выяснилось, совершенно не знал. Понимаете?
— Понимаю. Но что в нем главное, на ваш взгляд?
— Главное? — Виталий ненадолго задумался, жадно затягиваясь папиросой. — Деньги!
