Я бил, и бил Фракиром, не жалея зарядов, тормозя, замораживая, вводя в шок, навалившегося всей массой противника. Потому что ни какого другого варианта не оставалось, я чувствовал в себе силы порвать весь мир, но вот оружие, которое в обычной ситуации спокойно выдерживало любое издевательство, любой мой удар, сейчас когда их мощь усилилась раза в три, удары по хорошо бронированному противнику, хоть и наносили тому раны, но слишком поверхностные, теряя и теряя при этом свою прочность, а добраться до тонкой кожи на животе было весьма затруднительно, так как переворачиваться на спину они не спешили. Я совершил кувырок-наипок, пропустив над собой выстреливший язык, снизу воткнув в него остриё и, когда он инстинктивно дёрнулся назад, располовинил его, сделав как у змеи, вскочил… и пока зверюга была в некотором шоке, попытался всадить клинок в глаз, однако попал в углубление между шипами на прикрывающей глаз надбровной дуге, потеряв сразу пять единиц прочности потрошителя.
Как-то раз одна из подружек моей матери напившись у нас на дне рождения, посмеиваясь поведала такую мудрость:
— Если попал в просак, поднажми, куда-нибудь да соскользнет.
Тогда меня эта откровенность заставила стать пунцовым, но сейчас почему-то мне вспомнился тот случай, и я поднажал. Что-то хрустнуло и лезвие на полметра вошло в глазницу, заставив фрога дёрнуть башкой так, что меня отнесло на несколько метров в сторону, слава богу, не лишив при этом клинка. А тяжело раненая ляга попыталась отползти назад, при этом спотыкаясь на все четыре лапы. Не знаю, что я там ей задел, но разобраться можно будет и попозже. Осталось две минуты и два совершенно целых врага.
При падении я перекатился, как учили на борьбе, и уже через миг был на ногах. Правда, почти тут же оказался снова на земле, придавленный к ней трехсоткилограммовой тушей, ну в этот раз я был не в воде, меня окружала защитная подушка астрального щита и силёнок у меня было куда побольше. Не знаю какой нынче мировой рекорд по жиму лёжа, но думаю я его превзошёл, отжав навалившуюся на меня тварь, а затем, держа её одной рукой, сложил и раз пять активировал потрошитель. Активировал и только раз на третий понял, что где-то в бою потерял кончик своего основного оружия. У нас в телеге их лежит еще три штуки, но сейчас это все равно, что на Северном полюсе, и в данный момент от них толку ноль. Меня прошиб холодный пот, но я лишь сильнее поднажал, впихивая его внутрь, пропарывая широченную дыру, заливая себя хлынувшей из раны жижей. Фрог дернулся в сторону, наступил на меня когтистой лапой, практически уничтожив, и так потрепанную разгрузку, прохрустев когтями по бронежилету и подволакивая ноги, отполз в сторону. Я, пошатываясь встал на ноги, уставившись на троих неспешно приближающихся противников. Двое подранков, на губах которых продолжала пузыриться кровавая пена, и один здоровый, самый крупный, самый заросший шипами из всех. Тот почему-то не спешил нападать, коротким рыком отправив вперед подранков.
Те прыгнули одновременно, но там, куда они нацелились меня уже не было: два стремительных шага вбок, нежно обнять приземлившуюся лягу за шею, рвануть клинок на себя, вскрывая горло, перескочить через ее голову, и слету вбить клинок в глаз второй ляге. В этот раз я попал, вогнав его на всю глубину. Фрог судорожно дернул башкой, раздался громкий хруст, и я, в который раз, отлетел в сторону.
Я приподнял руку, уставившись на сорокасантиметровый тупой обломок артефакта, торчащий у меня над запястьем.
Тридцать секунд и последний полностью упакованный в толстую броню, совершенно здоровый враг.
Я рукавом стер стекающие с лица потроха, еще раз посмотрел на обломок, вытащил пистолет с оставшимися там тремя патронами и, раскинув в стороны руки, зашагал вперед.
— Эй ты, прыщ болотный, сборище бородавок, знаешь, сколько твоих родичей я сегодня выпотрошил? Ты для меня просто грязное пятно на асфальте, мерзкий трупожор, кишечный паразит, ну, ешь меня!
За время моей тирады я подошел достаточно близко, и фрог не заставил себя долго упрашивать.
