Шесть солдат в парадной форме, с аксельбантами вскинули СКСы. Французский атташе что-то сказал генералу, и тот сделал знак офицеру, командующему почётным караулом. Тот подошёл, выслушал начальство, расстегнул кобуру и достал пистолет. Француз принял оружие, вежливо отстранил офицера, порывавшегося что-то объяснить, встал рядом с левофланговым солдатом, передёрнул затвор «Макарова», поднял. Я заметил, что один из сопровождающих воровато оглянувшись, щёлкнул «Никоном». Ну вот, сенсационный снимок в «Ле Фигаро» обеспечен…
Салют ударил в низкое серое небо – раз, другой, третий. Димка Голубев потянул за ткань, прикрывающую нечто, закреплённое на фасаде здания.
Чёрная, как открытый космос, плита без единой прожилки. На мраморе – тонкими линиями обозначен профиль Сашки Казакова на фоне земного шара. Имя, фамилия, отчество и две даты через чёрточку: «1964–1980».
И, ниже, помельче, надпись:
«Спасителю Человечества».
Почётный караул замер с карабинами в положении «к ноге». Француз застыл, вытянувшись в струнку. Пистолет переложил в левую руку, ладонь же правой, непривычно вывернутая, поднята к козырьку кепи. Лицо торжественно-сосредоточенное, суровое. Генерал, Огарков, офицеры их свиты тоже замерли по стойке «смирно», отдают честь…
Девчонки плачут, не скрываясь, но их всхлипывания не слышны за плывущей над площадью мелодией.
Мы сидели в кабинете «Кассиопеи». Гости, высокие и не очень, давно разъехались. На столе плевался паром электрический чайник (злостное нарушение правил противопожарной безопасности!), девчонки раскладывали по бумажным тарелочкам нарезанные лимоны, пирожные и конфеты – за ними пришлось сбегать в дворцовый буфет. Генерал снял парадный китель, увешанный орденами, распустил галстук, и остался в офицерской рубашке. Обменявшись взглядами с Женькой, он достал из принесённого адъютантом портфеля бутылку коньяка и ещё две, с вином. Катюшка Клейман состроила недовольную физиономию – она, как и раньше, не одобряла спиртного в наших застольях, – но поддержки не дождалась. Аст крякнул, раскрыл на «Викториноксе» штопор и захлопал пробками.
Альтер эго с Лёшкой-Триффидом разлили напитки по бумажным стаканчикам, следя, чтобы коньяк не достался никому из кассиопейцев. Исключение сделали только для Голубева – но он сам прикрыл свой стаканчик ладонью, ограничившись несколькими каплями красного вина. Я усмехнулся – ну, разумеется, как же иначе? Димка и в той жизни в рот не брал спиртного…
Генерал встал.
– Ну, не чокаясь…
Выпили.
– Дядь Костя, а можно вопрос? – неожиданно спросил Женька. Щёки его раскраснелись – то ли от коньяка, то ли от духоты, окна в кабинете были старательно заклеены на зиму.
– Может, попозже? – осведомился генерал. Он долил себе коньяка и явно нацелился сказать новый тост.
К моему удивлению, альтер эго не собирался отступать.
– Нет, именно сейчас. Только, уж простите, вопрос будет… непростой.
– Так-таки и непростой? – Константин Петрович поставил стаканчик на стол. – Ну, хорошо, внучек, спрашивай.
Женька обвёл взглядом ребят, задержался на Голубеве. Тот едва заметно кивнул.
.. а ведь они сговорились, понял я. Ну, генерал, держись…
Женька, наконец, решился.
– Скажите, почему вы послали именно Сашку с Димкой? Нет, я понимаю – попались тогда, на вершине холма … Но одно дело, дежурить в пещере, а совсем другое – закладывать атомную мину. Это задание для подготовленного спецназовца, а не для вчерашнего школьника!
В кабинете повисла тишина. Генерал огляделся. Со всех сторон вопросительные взгляды. Ещё чуть-чуть, и они станут осуждающими.
– Ну, хорошо, раз ты интересуешься… похоже, тут все в курсе?
В курсе были все.
– Так вот. О «специзделиях» кроме меня знали всего несколько человек: двое моих парней, Поль Мартье – он, кстати, представлял в экспедиции французскую военную разведку, – и вы четверо. Одного своего я должен был оставить со второй миной – нельзя было исключать, что аргентинцы всё-таки прорвутся. Это, надеюсь, понятно?
Снова кивки в ответ. Женька слушает, затаив дыхание. Голубев сгибает и разгибает алюминиевую ложечку. Как бы не сломал…
