— Не такой уж ты и грозный, как я погляжу! Рогов у тебя нет, да и хвоста с копытами тоже. Отчужденный Шак, ты под прицелом! Поднимайся к своим приятелям, и если не будешь делать глупостей, я обещаю снять с тебя удавку первым! Даже если ты и сумел испугать судью Добмана, то это еще не значит, что подобное у тебя получится со мной. До сих пор ты не разорвал ошейник, а значит это тебе не по силам! Вижу, что дружище Метью явно тебя переоценил. Взбирайся на баржу и не будь дураком, если не хочешь, чтобы я проверил — сумеешь ли ты справиться с удавкой, когда она, потеряв сигнал, вопьется тебе в шею?
Шак нехотя потянулся, расправил плечи, проводил взглядом рванувший с места вездеход, и, демонстративно зевнув, направился к барже.
— Вот и хорошо! — ухмыльнулся капрал. — Я всегда знал, что умею быть убедительным.
Он терпеливо дождался, когда Шак поднимется на палубу, и заглянул в рубку к рулевому.
— Полный ход! Давай уже поскорее заканчивать этот балаган! И чего Метью нашел в нем ужасного? Еще один дикарь, от которого избавилась городская община. Я таких спровадил в океан не один десяток. Хотя признаюсь, он заставил меня поволноваться, — капрал вытер вспотевший лоб и плюнул под ноги. — А таким я этого не прощаю!
Буксир закрутил за кормой мощные водовороты, и баржа заскрипела по песку, навсегда покидая берег. Медленно удаляясь, антенна транслятора превратилась в едва заметный штрих, который вскоре исчез на фоне выгоревшего и безжизненного ландшафта. А солнце тем временем неспешно поднялось над головой, превратившись в пылающий жаром шар. Вверх потянулись струи горячего воздуха, и побережье быстро исчезло в его колышущемся мареве. Осталась лишь желтая размытая полоска песка, со всех сторон объятая синевой океана. Впереди показался мыс, с перегородившими его шлюзами дамбы. Мыс медленно проплыл вдоль борта, затем оказался за кормой. За бесконечной водой исчезали последние клочки суши, а буксир все плыл и плыл, отбрасывая длинный след, сплетенный из серых клубов дыма.
Гай молча смотрел туда, где мерещилась земля. Теперь от нее осталась лишь неясная туманная полоска. Тоска щемящей змеей забралась в грудь, и ужасно захотелось ощутить чью-нибудь поддержку.
— Я очень мало знаю об океане, — меланхолично произнес он, почувствовав за спиной Тобиаса.
— Все знают ровно столько же.
— Что с нами будет?
— Не имею ни малейшего представления. Но ничего хорошего не жди. Что будет — то будет.
— Ты решил покорно довериться судьбе?
— Я не настолько велик, чтобы с ней спорить.
— Но согласись, ведь судьба переменчива?
— Верно: плохие дни чередуются с очень плохими.
— Я вижу, что ты явно не тот, кто мне сейчас нужен, — расстроенно вздохнул Гай.
Тобиас угрюмо хмыкнул:
— Ты еще на что-то надеешься? На что еще можно надеяться в нашем положении? Наше будущее похоже на эти облака, — ткнул он пальцем в небо.
Гай удивленно поднял глаза.
— Тобиас, но небо безоблачно!
— Вот и я о том же. Нашего будущего нет, как нет и облаков.
На этот раз Гай спорить не стал, но Тобиас задумчиво продолжил:
— Когда-то над водой всегда дул ветер. Всегда. Из-за того, что был баланс суши и океана, возникала разность температур и давлений, вызывающая движение воздуха. Когда бывали исключения, то говорили — наступил штиль. Сейчас же наступил вечный штиль. Наша планета превратилась в огромное соленое болото. Чтобы заглянуть за горизонт, мы даже не можем, как делали наши далекие предки, использовать парус. Лишний раз убеждаюсь, что я абсолютно прав, когда говорю, что человечество слабая и тупиковая ветвь развития. Даже динозавры просуществовали больше ста пятидесяти миллионов лет. Мы лишь с трудом можем претендовать на жалкие двести тысяч. И то большая часть из них приходится на первобытно зачаточное состояние, хотя и названное разумным. Что, впрочем, нам не мешало утверждать, что мы и есть венец природы. За то и расплачиваемся. Но теперь наше существование заканчивается, чтобы уступить место другим формам жизни — более приспособленным и не таким амбициозным. Наверное, пройдут еще сотни тысяч лет, а то и миллионы — и они обязательно появятся. Другие существа будут рождены под новые реалии и под новую планету. И, по всей видимости, они даже не будут подозревать о том, что когда-то, в далеком прошлом, существовали и мы. Мы исчезнем бесследно. Так задумайся, Гай, что значит твоя бесполезная жизнь в этом круговороте мироздания? Она даже не искра, мелькнувшая в ночном небе, потому что эту искру увидят все. А твою жизнь не заметит никто. Так стоит ли за нее цепляться?
Потрясенный Гай не нашелся что ответить. Такие разговоры с ним не вел даже прятавшийся в подвале угрюмый суррогат Сплин. А уж он-то был для него непререкаемым авторитетом. Гай понимал, что мутации безобразно исказили тело Сплина, но взамен дали могучий разум.
Он долго обдумывал вопрос Тобиаса, наконец отреагировал:
— Теперь я понимаю правительство, выбросившее тебя из своего кластера. На их месте я бы все-таки тебя утилизировал. Ты произносишь страшные речи. Но я очень надеюсь, что ты ошибаешься.
