Северу приходится платить за повышение глобальной температуры, и ураганы входят в цену. Но ураганы сошли на нет. В отличие от жары в экваториальном поясе. Тот, который повалил мое дерево, видимо, был особенно сильным. Дерево похоже на гигантский гриб, ствол — ножка, а мохнатый диск из корней и земли — шляпка.
Подойдя ближе, я вижу, что мальчик расчистил место под стволом: убрал ветки, и большие, и самые тонкие. Сразу видно — научился находить укрытие в любой обстановке. Он даже камни убрал, хотя тут я могу ошибаться.
Получается теперь мое место — его место.
Только меньше. Ровно для одного мальчика.
В Прошлом я бы рассмеялась.
Но сейчас я становлюсь на колени и начинаю расширять очищенное мальчиком место. Он наблюдает. Я раскидываю крупные ветки, выметаю место ветками поменьше, потом проверяю, нет ли камней. Если хочешь ночью спать, избавься от камней, даже от самых мелких. С наступлением ночи мелкие камни увеличиваются в размерах.
Вот так. Порядок.
Похоже, ночь мы проведем вместе. В этом нет ничего страшного. Завтра так и так наступит, от нас это не зависит. И утром я пойду дальше.
Пойду быстрее, чем он.
Наконец я сажусь и развязываю свой узелок с едой. Платок когда-то был белым, но сейчас он серый. Сыр, немного покрошившийся, и горбушка хлеба. Запах какой-то горьковатый. Сначала меня это удивляет, но потом я понимаю: это не сыр так пахнет, а мальчик. Я принюхиваюсь. От него пахнет немытым телом, это такая смесь запахов рыбы, мочи, пота и плесени. Думаю, от меня пахнет так же.
Мальчик смотрит на мой хлеб.
Смотрит на мой сыр.
Он мне никто, я за него не отвечаю. Завтра уйду и не оглянусь на него. Он не сможет за мной угнаться, а если и сможет, границу ему не перейти. Он не доберется до безопасного места. Глупо делиться ресурсами с теми, кто так и так не выживет.
Откусываю кусочек хлеба. Маленький кусочек. Съедаю. Потом — кусочек сыра.
Мальчик смотрит на мой рот. Смотрит, как я жую.
Но молчит.
— Как тебя зовут? — спрашиваю я.
Тишина.
Есть еще вопросы, которые я могла бы ему задать.
Куда ты идешь?
Откуда ты?
Что видел?
Толку от этих вопросов — ноль. Все идут на север, все идут от экваториального пояса. Все на пути повидали немало. Любому с лихвой хватает историй о собственных лишениях.
— Меня зовут Мари, — показываю на себя пальцем.
Потом повторяю:
— Мари.
Вообще странно, что я решила назвать свое имя. Если представляешься кому-то, значит собираешься продолжить с этим человеком общаться. Но я не собираюсь общаться с этим мальчиком. Так было с Мохаммедом, и эту ошибку я больше не повторю. Хотя, если быть честной, я с ним и не знакомилась. Зачем знакомиться с сыном шофера родителей? Ты с кем-то знакомишься, а потом получается так, что ты за него отвечаешь. Так получилось у меня с Мохаммедом. Только потому, что я была старше, мои четырнадцать против его десяти. Эту ошибку я больше не повторю.
А мальчик все молчит.
И глаза его ничего не выражают.
Тут мне в голову приходит одна мысль.
Я говорю:
— Открой рот.
Он открывает рот. Я вижу его язык — маленький, бледно-розовый.
— Покажи, — говорю я. — Покажи язык.
Мальчик показывает язык.
— Хорошо. Так хватит.
В пустыне рассказывали, что солдаты иногда отрезают у детей языки. Я сама такого не видела, так что не знаю, правда это или нет. Правда в том, что мальчик молчит не потому, что ему отрезали язык, он, скорее всего, молчит, потому что не хочет говорить. Когда захочет, тогда и заговорит.
А он так и сидит с высунутым языком.
Я кладу ему на язык маленький-маленький кусочек сыра.
А потом завязываю остатки еды в платок и прячу.
Мальчик не жует сыр, он его сосет. Его рот, челюсти и щеки двигаются так, будто сыр, который он сосет, гораздо больше того, который я ему дала. То есть настолько большой кусок, что его трудно проглотить. Доев сыр, мальчик достает из кармана шортиков серый голыш. Камешек гладкий, размером где-то с половину моего большого пальца. Мальчик кладет голыш в рот, как будто это леденец, потом смотрит на меня в последний раз, ложится калачиком на землю, спиной ко мне, и засыпает.
Вот так просто.
Раньше я думала, что, если сильно устанешь, заснешь в любом месте. Тогда я ничего не знала о голоде, холоде и снах.
Я думала, холод — это то, что снаружи. Я представить себе не могла, что холод может пробраться тебе в зубы или, например, может заставить дрожать твои почки. Не представляла, как жестко может хлестать по шее ветер, как он задувает под ногти с такой яростью, словно рвется тебе под кожу. Это все я узнала ночью в пустыне. Там я поняла, что даже если свернешься калачиком и сунешь ладони под мышки, это еще не значит, что у тебя получится заснуть. Хотя бы ненадолго. А еще есть боль, которая не проходит. Просто не может пройти. По крайней мере, до утра. Конечно, сегодня не такая безжалостная ночь. Майская ночь на севере Англии, холодная и сырая. Влажность идет от земли и опускается с неба. Влажность — это то, к чему можно привыкнуть.
