Этот мужчина пришел в могильник, где мы с Мохаммедом нашли убежище на ночь. Его дыхание пахло табаком и безумием. Этот мужчина не собирался лежать, как дощечка. Вот тогда я узнала, что границы есть не только у государств.
Между людьми тоже есть границы.
«Вещи можно изменить, просто глядя на них», — сказал папа.
Он продемонстрировал это с помощью монеты.
«Вот, посмотри на это. — Папа показал мне монету с профилем короля. — Как легко сразу определить, что перед тобой. Это — монета! Ты уверена и нисколько не сомневаешься. Но взгляни на нее под таким углом. — Он повернул монету, и она стала полоской серебра с тонкими поперечными канавками. — Теперь ты не так уверена, как раньше? Запомни, Мари, не на всем есть ярлык».
Я запомнила.
Я помню кирпич, который увидела в древнем захоронении, где мы с Мохаммедом заночевали в пустыне под Мероэ. В ту самую ночь появился незнакомец.
Это был кирпич-саманник. Не такой, как кирпичи в Англии. Саманники делают из грязи и сушат на солнце. Они красивые, на них остается след человеческих рук. Однажды я сама сделала саманник. Стояла на коленях в грязи с друзьями отца Мохаммеда, а они смеялись, работая. Они показали мне, как сделать небольшую рамку из трех бортиков и старой вывески кемпинга. Показали, как смешивать глину с соломой и смачивать эту смесь водой из помятого медного чайника. А потом помогли утрамбовать будущий кирпич закругленным концом ножки от кровати. Кирпич вышел хороший. Крепкий кирпич.
Кирпич в могильнике тоже был крепким. Утром, когда взошло солнце, я долго его рассматривала. Отличный кирпич, похожий на маленькую красную планету, весь в маленьких ямках, колючий там, где выступали крохотные камешки, и гладкий там, где солома. А еще на нем в углу был отпечаток пальца человека, который убирал дощечки, перед тем как оставить кирпич сушиться на солнце.
Да, в то утро я долго смотрела на этот кирпич, изучала его, сконцентрировала на нем все свое внимание. Особенно внимательно я рассматривала темное красно-коричневое пятно на том углу, где был отпечаток пальца. Пятно цвета высохшей крови. Но даже с этим пятном кирпич не был похож на орудие убийства.
Нет. Совсем не похож.
Просто кирпич. Так я его и вспоминаю сегодня ночью.
Не орудие, испачканное в крови человека.
Конечно нет.
Просто замечательный красный кирпич-саманник.
И я засыпаю.
Наконец-то засыпаю.
И сегодня ночью все двери Замка остаются запертыми.
Обычно я просыпаюсь на рассвете, но сегодня проспала дольше. Я окоченела от сырости. С трудом принимаю сидячее положение и вижу, что мальчик уже не спит. Он сидит, скрестив ноги, и пьет из моей фляги.
Никто не пьет из моей фляги без разрешения.
Никто.
Я хватаю флягу, хотя еще не протерла глаза и не четко вижу. Металлическое горлышко ударяется о зубы мальчика, но он не выпускает флягу и смотрит мне в глаза.
— Отдай, — говорю я.
Мальчик отпускает флягу, но делает это слишком быстро, фляга подпрыгивает между нами, и вода фонтаном выплескивается из горлышка. Земля темнеет от влаги и мгновенно впитывает воду.
Воды больше нет.
Я вскакиваю на ноги. Мальчик совсем маленький, я возвышаюсь над ним, как башня.
— Больше никогда так не делай! — ору я и отвешиваю ему оплеуху.
Мальчик прижимает ладонь к покрасневшей щеке и удивленно смотрит на меня.
— Ты что, идиот? — продолжаю орать я. — Вообще ничего не понимаешь?
От злости я начинаю подпрыгивать на месте. Я чувствую, как она бежит по моим венам. Но злюсь я не из-за того, что мальчик взял флягу без разрешения. Нет, конечно не из-за этого. Это из-за воды. Земля впитывает воду. Вода…
Воды больше нет.
И тут я снова оказываюсь в пустыне в тот день, когда сидела на корточках и старалась выдавить и собрать хотя бы каплю собственной мочи. Потому что больше было нечего пить. Только моя собственная горькая моча.
— Иди и набери воды!
Я сую флягу мальчику и показываю пальцем в сторону ручья, где текут и текут бесконечные галлоны воды. Потом наблюдаю, как он идет по склону, перешагивая через небольшие ветки и обходя крупные. Становится на колени возле ручья и опускает флягу в воду. Он не спешит, ждет, когда фляга наполнится по самое горлышко. Я вижу, как он плотно закручивает крышку, и начинаю понемногу успокаиваться.
Мальчик встает и поворачивается, чтобы подняться обратно на холм, но тут замечает тело своего спутника. Мельком смотрит на меня и меняет направление движения — идет к телу, до которого всего десять метров. Потом замирает на месте, смотрит пару секунд на тело и встает на колени.
Я спускаюсь по склону.
Иду быстро. Я всегда хожу быстро.
Когда подхожу, мальчик все еще стоит на коленях рядом с головой мертвого мужчины.
Глаза мертвеца, как чаши.
Красные чаши.
Собаки ночью не приходили, зато прилетали вороны. Ночные вороны выклевали глаза мертвеца.
Мальчик стоит на коленях и льет чистую воду в пустые глазницы старика. Воды так много, что она переливается через края глазниц.
Мальчик не плачет, но получается, что плачет мертвец. Плачет кровавыми слезами.
Я забираю у мальчика флягу, беру его за руку и ставлю на ноги:
— Хватит. Нам пора идти.
