Но сегодня слова этой истории застревают у меня в горле. Они душат меня. Душат, потому что это одна из папиных историй, и я хочу услышать его голос, а не свой. Я хочу услышать историю из Прошлого, из тех времен, когда папа садился на край моей кровати и поплотнее заправлял одеяло.
Ведь папины истории всегда заканчивались хорошо. Они были правдивыми, но в то же время все были со счастливым концом. Все всегда получается. Несмотря ни на какие трудности, люди преодолевают обстоятельства. Добро всегда побеждает зло. В этих историях есть сюжет, развитие и развязка. Эти истории из мира, которому можно доверять.
Они не из мира, в котором мы сейчас живем.
Мальчик смотрит на меня во все глаза, он ждет и надеется. Как будто если что-то поймешь, тебе станет легче. Как будто я могу облегчить его жизнь.
Я! Я со своими историями.
Что мне делать, папа?
Соврать ему?
— Забудь! — меня душит ярость. — Забудь эту историю. Вообще все истории забудь! Нет от них никакой пользы. Они из Прошлых времен.
Мальчик не двигается, просто сидит и смотрит на меня своими большими черными глазами. Опять ждет. Опять хочет чего-то. Хочет того, чего я не могу ему дать.
Почему люди постоянно так на меня смотрят?
— За кого ты меня принимаешь?! — ору я. — Я тебе не мама. И не папа. Ты сам по себе. Понимаешь меня? У тебя нет документов. Ты не сможешь перейти границу. Не будет счастливого конца у этой истории.
Все это вырывается у меня из-за глаз мальчика. Потому что на самом деле, когда я смотрю в его бездонные, полные ожидания глаза, я смотрю в глаза Мохаммеда.
Я снова на дороге недалеко от Каира, совсем недалеко от самолета, где мы будем в безопасности. Я вспоминаю чиггеров[22], которые искусали ступни Мохаммеда, вижу открытые раны у него на ногах и сочащийся из них гной. И Мохаммед больше не разговаривает. По крайней мере, вслух. Но его глаза говорят. О да. Они говорят, когда я ухожу от него, и на этот раз навсегда.
Они говорят:
ЗАМОК.
— Ты хоть раз был в распределительном центре? — кричу я на мальчика. — Вот там тебе точно понадобится история. И не какая-то глупая история из Прошлого, а такая, которая сработает сейчас. История для имгримов. История для солдат. И если повезет, история для психологов и соцработников.
Молчит.
— Так что начинай сочинять. Сочини свою собственную историю. И не думай, что сможешь отмолчаться. Не получится. Они заставят тебя заговорить. Заставят! Это ты понимаешь?
Молчит.
— Ты что, как камень непробиваемый?
Я ору, потому что его взгляд говорит как раз об обратном. Потом я неожиданно для самой себя наклоняюсь и беру с земляного пола один из этих плоских серых камней. Поднимаю его над головой. (Камень гораздо тяжелее, чем казался с виду.) Пару секунд держу его так, как держала кирпич-саманник той ночью в древнем захоронении в пустыне. Как будто взгляд можно размозжить, как человеческий череп.
Но это невозможно.
Взгляд преследует тебя.
От него не избавиться.
И вот я в сарае вместе с мальчиком и одновременно в совершенно другом месте. Я в Замке, и все замки сорваны. И я должна драться. Драться за то, чтобы не забыть — этот маленький мальчик не Мохаммед. Он не Мохаммед. И он смотрит так не из-за моего поведения и не из-за того, что я уйду. Это потому, что он хочет услышать историю. Или просит у меня камень. Да, все дело в камне. Я словно сквозь пелену тумана вижу, как он протягивает ко мне руку. Кулак раскрывается, как цветок. Ладонь тянется ко мне, вернее, к камню.
Вот о чем он просит.
Камень!
И я отдаю ему камень.
Медленно опускаю руку и аккуратно кладу камень в его ладонь. И в ту же секунду он перестает быть Мохаммедом и снова становится мальчиком. Сердце уже не так часто колотится в груди, острая боль отпускает. Интересно, гроза чувствует что-то похожее, когда солнце вдруг пробивается сквозь черные тучи?
Я дышу.
Я слышу собственное дыхание.
А мальчик в это время смотрит на костер. Он выбирает взглядом обугленную палочку и вытаскивает ее из огня. Потом кладет камень между ступнями и берет палочку, как карандаш.
Он собирается что-то написать.
О папа, он собирается писать!
Первые линии пробные, мальчик словно проверяет, какими они получатся — тонкими или жирными. Потом палочка вдруг начинает порхать, как дирижерская. Она изображает на камне точки, черточки, скобки и завитки. На камне остаются крошки угольной пыли, мальчик их размазывает и соединяет друг с другом. Он целиком увлечен работой, а я жду. Жду, когда все это можно будет прочитать, потому что пока это не буквы, это картинка, или несколько картинок, или, может, какой-то узор.
Вскоре на камне не остается свободного места. Мальчик берет другой, кулаком стирает с него остатки земли и достает из костра вторую обугленную палочку. И снова быстро, сосредоточенно принимается за работу. Кажется, что в этом процессе задействовано все его тело.
Спустя какое-то время — я не знаю, сколько все это длилось, — мальчик кладет палочку на землю и пододвигает ко мне камни.
Я смотрю.
