Но, папа, я понятия не имею, что это. Это может быть что угодно, хоть послание с другой планеты. Но я знаю, что для мальчика его записи что-то значат, и наверняка так оно и есть. Поэтому я снова смотрю на камни, и вот что я вижу: звезды, узоры, цветы, завитушки, они пересекаются, набегают друг на друга, и у них нет конца и начала. Но я все равно не могу уловить сути, возможно, потому, что пытаюсь увидеть то, что имеет наибольшее значение. Так я всегда поступаю, а потом уже соединяю понятные мне вещи с непонятными. Возможно, в этом все дело. Возможно, эти письмена вообще недоступны моему пониманию, возможно, они служат отражением сознания мальчика. Волшебный ковер, на котором изображены земли, в которых я никогда не бывала, и истории, которых я никогда не слышала. Это — его надежды и мечты. Так что, возможно, я и не должна понимать, что это. Может, я просто должна поверить.
А еще, папа, эти картинки, хоть они и не закончены, очень красивые. Да. Эти истории подходят к самому краю и обрываются, срываются вниз с камня, просто исчезают. Может быть, так оно и должно быть. Может быть, в нынешние времена этого вполне достаточно.
Хотя, могу предположить, что, если бы в сарае было больше камней, историй тоже было бы больше. Но камней больше нет. Не здесь. Не сейчас. Сейчас есть только этот момент в сарае. И есть рисунки, которые мальчик, похоже, предлагает мне как подарок.
Поэтому я просто говорю ему:
— Спасибо.
Какое-то время мы просто сидим.
Мальчик.
Я.
Изрисованные сажей камни.
Мы пьем остывший чай из чеснока. Съедаем последние намокшие крошки хлеба и сыр из моего узелка. Костер хороший — горит без дыма. Такой дронам труднее засечь. Я кладу металлические дверные петли в угли — когда огонь погаснет, они еще долго будут удерживать тепло.
Темнеет. Мальчик встает, подходит к своим подвешенным на гвозди штанам и достает из кармана камешек-соску. Потом возвращается к костру и сворачивается на земле калачиком спиной ко мне. Я слышу, как он сосет камешек. А вскоре слышу по его дыханию, что он заснул.
Мальчика можно укрыть куском пластикового мешка, но среди ночи на него может попасть искра от костра, и он начнет плавиться, поэтому я отказываюсь от этой идеи. Было бы лучше, если бы я сама его согрела. Легла бы у него за спиной и поделилась бы своим теплом. Мне и самой так было бы теплее, но я не могу. Не думаю, что после того, что случилось в пустыне, я смогу когда-нибудь пойти на телесный контакт с другим человеком.
Но при этом я не могу оторвать взгляд от мальчика. Он свернулся калачиком и обхватил себя за плечи. Мохаммед никогда так не спал. Он всегда лежал прямо, как дощечка, как будто спал по стойке смирно. Мохаммед был сыном маминого шофера, и мне иногда казалось, что если бы он спал рядом со своими родственниками, а не с дочкой босса, возможно, его поза была бы более расслабленной. Но на самом деле это не так. Я думаю, для Мохаммеда спать как дощечка было естественно. Мы были странными соседями по постели: мне четырнадцать, ему — десять, но все шло хорошо. До той ночи в Мероэ.
Папа говорил:
«Когда люди думают о пирамидах, они думают о египетских пирамидах, о монументальных гробницах фараонов. Пирамиды Мероэ по масштабу ближе к обычным людям».
Мы с папой много раз планировали поехать в пустыню к северу от Хартума и посмотреть на эти суданские пирамиды, но как-то не случилось. Не знаю, сколько дней мы с Мохаммедом шли по пустыне, пока не увидели их на горизонте. У Мохаммеда от жары все плыло перед глазами, и он решил, что это мираж. И я бы тоже так подумала, если бы пирамиды не выглядели именно так, как их описывал папа. «Они похожи на трехгранные вареные яйца, у которых кто-то отбил верхушку».
У нас с Мохаммедом не было причин менять направление и идти к тем пирамидам, но и причин не идти к ним тоже не было. Возможно, после стольких дней под открытым небом, когда путь разнообразили только колючие кустарники, нас привлекла мысль о твердых стенах из кирпича. Пока мы не подошли к пирамидам, мы даже не знали, сможем ли в них укрыться. А когда подошли, оказалось, что у некоторых есть небольшой вход с колоннами по бокам, как у мини-храмов. Я, естественно, подумала о том, что, если мы нашли такое укрытие, другие люди тоже могли его найти. Но там никого не было, только по нескольким окуркам на песке можно было понять, что там проходили люди.
Во всяком случае, я так подумала.
К тому же мы выбились из сил, и это укрытие было для нас как дар божий. Мы часами еле передвигали ноги по пустыне, песок был у нас в волосах, в ресницах, на зубах, между пальцами на ногах. Раньше я думала, что песок мягкий, а когда оказалась в пустыне, поняла, что на самом деле песок — это крохотные частички твердого камня, и эти частички выдержат что угодно, они никогда не превратятся в пыль. Песок скрипел у нас на зубах. У нас пересохли губы, и облизать их мы не могли, потому что язык тоже был сухой. Даже мухи, которые садились нам на лоб, чтобы напиться нашим потом, улетали ни с чем — наша кожа его больше не выделяла.
