— Прекратите, ребята, — вмешивается Ватников. — Стыдно, честное слово: и сами нервничаете и другим отдохнуть не даете. — Он поворачивается к Сербу: — Прекрати, Валентин, сейчас же!
Серб быстро выходит из комнаты.
— А тебе, Гриша... — Ватников говорит медленно и спокойно.— тебе, Гриша, не мешало бы помнить, что, когда ты еще не знал, что такое футбол, — Серб уже играл в сборной Союза. И довольно разговоров, — заключает он, видя, что Мыльников порывается отвечать.
Входит Павел Матвеевич в сопровождении Васи Хлябича, нашего правого края. Ему тридцать один год, но у него лицо семнадцатилетнего юнца — румяное, пухлощекое, без всяких признаков растительности, — так что на вид он еще моложе Мыльникова. Эта не проходящая с годами моложавость приводит Хлябича в полное отчаяние. Он бы, кажется, все на свете отдал за пару морщин, но время относится к нему с поразительной деликатностью. Может быть, именно поэтому никто не зовет его иначе, как Васенька, Василек, Васюта. Но еще чаще его именуют «Картузом». Неизвестно точно — где и когда родилось это прозвище. Сам Васенька клянется, что он этого не помнит. Говорят, однако, что Картузом он стал много лет назад, когда и в самом деле был юнцом, и играл в хоккей, и выходил на лед в старой, выцветшей, непомерно большой отцовской фуражке, державшейся на оттопыренных Васенькиных ушах.
— Товарищи, — говорит Павел Матвеевич, — через пятнадцать минут я заменяю Хлябича Томилиным. Прошу всех, особенно Колмакова и Мыльникова, учесть, что Хлябич в эти пятнадцать минут выложится до конца.
Никто из ребят не удивляется, никто не выражает своего одобрения или порицания. Никита Колмаков кивает головой. Мыльников равнодушно оглядывает Васеньку, но не произносит ни слова.
— Вы только играть давайте,— уловив взгляд Мыльникова, говорит Васенька пискливым голосом.— Я-то уж себя не пожалею, вы только играть давайте—голишко сделаю.
— Договорились, — откликается Никита.
— Договорились, договорились, — ворчит Васенька. — За весь тайм два раза только и дали, и то я закрыт был. От вас дождешься...
— Ладно, ладно, Васюта, — успокаивает его Жорж. — Все будет в порядке.
Жорж, как и все остальные, прекрасно понимает, почему совсем не сварливый по характеру Васенька на этот раз ворчит: Васеньке обидно, что его заменяют.
— Играть будем по ветру, — напоминает Павел Васильевич, — но старайтесь вести игру низом, коротким пасом. Что еще? Защите не забывать о страховке вратаря, особенно, если мяч издалека навешивается на ворота. При таком порывистом ветре можно ожидать всего...
Вратарь больше не нервничает. Он стоит в воротах, скрестив руки па груди. Классическая поза вратаря — полное спокойствие, полное презрение к противнику. Кажется, мяч у Маркина? Так и есть. На место! Маркин с правого края навешивает мяч на ворота. Отбить кулаком! Хорошо! А вы говорите — ветер. Мяч возвращается назад, Коля, твоя работа. Что там кричит Павел Матвеевич? «Шмелева, Шмелева». Все правильно, Беспрозванный понял — Шмелев взят вплотную.
Мои ворота — против восточной трибуны. На башнях большие черные нули: «Монолит» — 0, «Выстрел» — 0. На часах—сорок шесть, нет, сорок пять минут восьмого. Значит, играем пятнадцать минут. Да, ровно пятнадцать, вот и Картуз уходит с поля, так и не сумев сделать «голишко». «Внимание!» Кто это сказал? Как будто бы голос Кравченко. Ага, опять Маркин. Он бежит по центру, и мяч словно прилип к его ногам. Да, этот поопасней Шмелева. Колмаков режет ему путь. Успеет ли он?
Я даже не заметил, как и когда ударил Маркин. Я просто почувствовал, что мяч уже где-то в воздухе и идет на ворота. Бросок. Падаю, вытянув руки, на бок. Я не вижу мяча. Я только вижу, как бежавшие к воротам ноги в черно-оранжевых гетрах (кто-то из наших) переходят вдруг на медленный, понурый шаг. Я приподымаюсь на локте. Прямо передо мной восточная трибуна: на правой башне неторопливо поворачивается круглое окошечко, и на месте нуля выползает большая отвратительная единица. «Выстрел» — 1.
Я не чувствую себя виноватым: такой мяч взять невозможно. Я искоса поглядываю на Павла Матвеевича. Он стоит у самой лицевой линии: одной рукой держится за штангу, другой разминает папиросу. Бедняга! Тренеру всегда труднее, чем игроку, потому что игрок действует, движется, борется, а тренер только смотрит.
Смотрит, и ему, наверно, кажется, что ребята делают не то, совсем не то, что нужно.