Когда я возвращаюсь из душевой, в раздевалке уже столько людей, что не протолкнуться; руководство «Монолита», мастера, разные высокопоставленные болельщики, журналисты. Один высокий лысоватый человек в очках привлекает мое внимание. Он суетится больше всех, подходит к игрокам, запросто заговаривает, расспрашивает сочувственно.
— Коля,— обращается он к Ватникову,— объясни, пожалуйста, что произошло с Мыльниковым? Мы все ничего не понимаем.
Ватников мнется, ему, видно, не хочется говорить об этом здесь.
— Мыльникова я удалил с поля,— наконец говорит он. И, чтобы прекратить дальнейшие расспросы, добавляет:— А ты приезжай завтра к нам на завод погостить денек, вот и потолкуем.
Конечно, Ватников приглашает гостя не в цеха. К нам на завод — это значит к нам за город, в рабочий поселок «Монолита», в лес, где по соседству с многоэтажными каменными корпусами разбросаны между соснами уютные маленькие коттеджи, где путь от заводского дома отдыха, в котором мы живем, до местного стадиона, на котором мы тренируемся, отнимает двадцать минут ходу спокойным шагом и где над тонкой, вонзенной в небо заводской трубой вечно курчавится синеватый с серой опушкой дым.
— Завтра?—Лысый задумывается.— Пожалуй, в самом деле приеду, я у вас с прошлого года не был.—Он подходит ко мне.—Привет, Балмашев. Не узнаешь? Э, брат, стыдно: я о тебе сколько хорошего писал, а ты меня даже признавать не хочешь. Глассон.
Ага, Глассон. Журналист. Теперь понятно. И голос его теперь я тоже узнаю: это он разговаривал с Кравченко в коридоре перед началом матча.
—- Привет,— говорю я.— Уже вспомнил.
— Ну, то-то. Поздравляю, старина, с боевым крещением. Или лучше сказать — с боевым «мячением», а? Давай лапу. Знаю, знаю, что ни в чем не виноват, потому и поздравляю. Слушай, я тебя вот о чем просить хочу. В будущую субботу «Выстрел» играет с ленинградцами — ты бы написал для нас отчетик, а? Я за тобой на машине заеду, после стадиона — ко мне в редакцию, а потом опять на машине отправлю. По рукам?
— Ладно, — говорю я.
После таких поздравлений отказываться неудобно.
— Ну и прекрасно...— Глассон уже трясет руку Павлу Матвеевичу.— Ничего, Паша, не расстраивайся. Впереди еще двадцать пять игр.
Я выхожу из раздевалки, и тотчас же стая мальчишек и подростков с криками — «Балмашев, Балмашев, качать его»—набрасывается на меня. Какой-то малец, ухватив меня за ногу, хлопает восторженно по чемоданчику: «Молодей, Андрюша». Это ему-то я Андрюша, а? «Не надо, ребята»,— прошу я. Наивная просьба! Дрыгая ногами, я взлетаю в воздух — раз, потом другой, третий. И до чего сильны чертенята, запросто подкидывают семьдесят пять килограммов живого веса и бережно ловят и опять подкидывают. Я люблю футбольных мальчишек. Может быть, потому, что сам я когда-то также бегал на матчи и также дожидался после окончания игры выхода Селина или Канунникова. А сейчас эти ребячьи восторги мне почему-то особенно приятны.
Я с трудом освобождаюсь от мальчишек. Надо пробиваться к автобусу. Кто-то язвительно говорит сзади: «Качайте его, качайте. Есть за что качать, три штуки проглотил. Качайте». Это наш. По тону слышу, что наш: недоволен проигрышем.
Другой голос, помоложе, спрашивает возбужденно: «А Мыло? что случилось с Мылом? Какой гол забил, а? Почему он ушел?» Вот как! Оказывается, Мыльников стал уже «Мылом». Впрочем, эту слабость болельщиков—укорачивать фамилии игроков—я понимаю: крикнуть на одном яростном дыхании — «Мыло, давай!»—нетрудно, а «Мыльников, давай»— уже неудобно, такую фразу не выкрикнешь одним духом.
Я замечаю, что Петр Томилин, стоя у автобуса, оживленно разговаривает с какой-то девушкой. До чего знакомая девушка. Где только я мог ее видеть? Ах, да, это ведь она подносила мне цветы перед началом матча. Ну, конечно, же: светлошоколадный костюм. Я пытаюсь рассмотреть ее, но сделать этого не успеваю, сзади слышится шипение Серба:
— Полезай же. Чего стал?
— Серб, Серб,— кричат мальчишки. — Серб, эх, ты, чего ж гол не забил?
Серб, кряхтя и бормоча что-то под нос, втискивается вслед за мной в автобус. Мыльников уже там. Он не смотрит на нас.
Я спрашиваю Томилина (он теперь тоже здесь):
— Что это за девушка, с которой ты разговаривал?
— Эта? Сестра. А что, понравилась?
Серб фыркает. Я ничего не отвечаю. Томилин говорит:
— Она завтра, наверно, приедет к нам.
— Поехали! — кричит Павел Матвеевич.— Все здесь? Поехали!
Автобус трогается с места и выезжает из ворот стадиона, но мальчишки долго еще бегут за нами.
На следующее утро мы встаем позднее обычного: сегодня воскресенье, тренировки не будет, и Павел Матвеевич несколько ослабляет вожжи режима. Но начинается день, как и всегда, с кроссов.