Ретанкур постучала в его дверь в шесть утра по местному времени. Он только что принял душ и заканчивал одеваться, так что перспектива начать трудный день с беседы с лейтенантом ему не улыбалась. Он предпочел бы полежать и подумать — побродить среди миллионов клеточек своего запутавшегося мозга. Но Ретанкур уже села на кровать и поставила на низкий столик термос с настоящим кофе — где только она его нашла? — две чашки и свежие булочки.
— Взяла в кафе, — пояснила она. — Так мы сможем спокойно поговорить. Не хочу, чтобы рожа Митча Портленса испортила мне аппетит.
Ретанкур молча выпила первую чашку черного кофе и съела булочку. Адамберг не пытался помочь ей завязать беседу, но его молчание лейтенанта не смущало.
— Я вот чего не понимаю, — начала Ретанкур, утолив первый голод. — Мы в отделе никогда не слышали про убийцу с вилами. Полагаю, это старое дело, но, судя по тому, как вы посмотрели на убитую, оно затрагивает вас лично.
— Ретанкур, вам поручили это задание, потому что Брезийон не отпускает своих людей поодиночке. Но вы не обязаны выслушивать мои излияния.
— Не согласна, — возразила лейтенант. — Меня послали, чтобы защищать вас, но я не смогу этого сделать, если не узнаю правду.
— Я в этом не нуждаюсь. Сегодня передам информацию Лалиберте, и на этом все закончится.
— Какую информацию?
— Узнаете одновременно с ним. Он ее примет или не примет, но будет волен поступать с ней по своему усмотрению. А завтра мы уедем.
— Вы уверены?
— Почему бы и нет, Ретанкур?
— Вы умный человек, комиссар. Не делайте вид, что ничего не заметили.
Адамберг вопросительно посмотрел на нее.
— Лалиберте ведет себя совершенно иначе, — продолжила Ретанкур. — И он, и Портленс, и Филипп-Огюст. Суперинтендант обомлел, когда вы начали делать замеры. Он ждал чего-то иного.
— Вы правы.
— Думал, вы сломаетесь. Увидев раны и лицо жертвы. Потому и устроил представление в двух актах. Но все пошло не так, и это его смутило. Смутило, но не переубедило. Его люди тоже в курсе. Я не сводила с них глаз.
— А я ничего не заметил. Мне казалось, что вы сидите и скучаете в уголке.
— Военная хитрость. — Ретанкур снова налила кофе. — Мужчины не обращают внимания на некрасивых толстух.
— Неправда, лейтенант, я имел в виду совершенно другое.
— А я — именно это, — сказала она, небрежным жестом отметая его возражения. — Они не смотрят на бесформенную телку, она им неинтересна, и они о ней
— Вы преобразовали вашу энергию? — улыбнулся Адамберг.
— В невидимость, — серьезно подтвердила Ретанкур. — Я наблюдала за Митчем и Филиппом-Огюстом — они обменивались знаками, как заговорщики. То же повторилось в ККЖ.
— В какой момент?
— Когда Лалиберте сообщил вам дату преступления. Вы не отреагировали, и это их разочаровало. Но не меня. Вы потрясающе хладнокровны, комиссар. Вы играли, но выглядело все очень натурально. Чтобы хорошо делать свое дело, я должна знать больше.
— Вам поручили сопровождать меня, Ретанкур.
— Я сотрудник отдела и выполняю свою работу. Я догадываюсь, что они ищут, но хочу узнать вашу версию. Вы должны доверять мне.
— А почему, лейтенант? Вы ведь меня не любите.
Неожиданное обвинение не смутило лейтенанта.
— Не очень, — подтвердила она. — Но это ничего не меняет. Вы мой начальник, и я выполняю свою работу. Лалиберте хочет вас подловить, он убежден, что вы знали девушку.
— Он ошибается.
— Вы должны доверять мне, — спокойно повторила Ретанкур. — Вы полагаетесь только на себя. Всегда, но сейчас это неправильно. Если только у вас нет серьезного алиби на вечер двадцать шестого октября, начиная с половины одиннадцатого.
— Так серьезно?
— Думаю, да.
— Меня подозревают в том, что я убил девушку? Вы бредите, Ретанкур.
— Скажите мне, вы ее знали?
Адамберг молчал.
— Скажите, комиссар. Тореро, который не знает своего быка, обречен на неудачу.
— Хорошо, лейтенант, я ее знал.
— Черт…
— Она караулила меня на перевалочной тропе с самого первого дня. Я не собираюсь объяснять вам, почему привел ее в номер в воскресенье. Но я это сделал. К несчастью для меня, она оказалась сумасшедшей. Через шесть дней она объявила мне о своей беременности и начала шантажировать.
— Плохо, — констатировала Ретанкур, беря вторую булочку.
— Она была полна решимости лететь с нами, последовать за мной в Париж, жить у меня и разделить мою жизнь, как бы я к этому ни относился. Старый индеец из племени утауэ, который живет в Сент-Агат, предсказал, что я — ее предназначение. Она вцепилась в меня зубами.
— Я никогда не оказывалась в таком положении, но могу себе представить. И как вы поступили?
— Увещевал, отказывался, отталкивал. В конце концов я сбежал. Выскочил в окно и умчался, как белка.
Ретанкур кивнула с набитым ртом.
— Больше я ее не видел, — веско произнес Адамберг, — старательно избегал ее до самого отъезда.
— Вот почему вы были так напряжены в аэропорту.
