— Вот в этом-то я и не уверен.
— Объяснись, Орель.
— Лично я считаю, что ты бредишь. Он повсюду тебе мерещится, этот Трезубец.
— Плевать я хотел на то, что ты думаешь, Орель. Я рассказываю тебе то, что знаю, и то, во что верю. Не хочешь — не слушай. Веди свое расследование, а я буду вести свое.
— Ладно, завтра, в девять. — На лицо суперинтенданта вернулась улыбка, он протянул Адамбергу руку. — У нас впереди чертова прорва работы. Мы просмотрим твои папки вместе.
— Нет. — Адамберг встал. — Тебе понадобится на эту работу целый день, а я знаю их содержимое наизусть, так что завтра я поеду к брату. Встретимся во вторник утром.
Лалиберте нахмурился.
— Я свободен? Да или нет? — спросил Адамберг.
— Не лезь в бутылку.
— Значит, я еду к брату.
— Где он, твой брат?
— В Детройте. Сможешь дать мне машину?
— Конечно.
Адамберг направился к Ретанкур, которая так и сидела в кабинете суперинтенданта.
— Я знаю, у тебя приказ, — со смехом сказал Лалиберте. — Не принимай на свой счет, но я не понимаю, на черта тебе такой лейтенант. Колеса она не изобретет. Я бы ее в свою команду не взял.
Оказавшись в номере, Адамберг не решился позвонить Данглару, чтобы попросить его изъять некоторые документы. Возможно, телефон прослушивается. Когда Лалиберте узнает, что Фюльжанс мертв, дело примет иной оборот. Ну и что? Суперинтендант ничего не знал о его отношениях с Ноэллой, и, не будь анонимного письма, вообще бы им не заинтересовался. Во вторник они расстанутся, не придя к согласию, как и с Трабельманом, и — привет горячий! — каждый поведет свое расследование.
Комиссар быстро собрал сумку. Он рассчитывал ехать всю ночь, поспав два часа в дороге, и приехать в Детройт утром, чтобы не упустить брата. Он так давно не видел Рафаэля, что даже не волновался — таким нереальным казалось ему все это предприятие. Он надевал футболку, когда в номер вошла Ретанкур.
— Черт, Ретанкур, могли бы постучать.
— Простите, боялась вас упустить. Когда мы отправляемся?
— Я еду один. Это частное дело.
— У меня приказ, — уперлась лейтенант. — Я вас сопровождаю. Повсюду.
— Вы мне симпатичны, Ретанкур, и я знаю, что вы готовы помочь, но это мой брат, мы не виделись тридцать лет. Так что оставьте меня в покое.
— Сожалею, но я еду. Не волнуйтесь, я вам не помешаю.
— Отпустите меня, лейтенант.
— Как хотите, но ключи от машины у меня. Пешком вы далеко не уйдете.
Адамберг шагнул к ней.
— Вы сильный человек, комиссар, но ключей у меня не отберете. Давайте бросим эти детские штучки. Мы едем вместе и будем вести машину по очереди.
Адамберг остыл. Сражаясь с Ретанкур, он потеряет не меньше часа.
— Ладно, — смирился он. — Раз уж вы прицепились, как репей, идите собирать вещи. У вас три минуты.
— Я уже собралась. Встречаемся у машины.
Адамберг оделся и присоединился к своему лейтенанту на парковке. Белокурая телохранительница направила всю свою энергию на его охрану, причем исключительно навязчивую охрану.
— Я сяду за руль, — объявила Ретанкур. — Вы полдня боролись с суперинтендантом, а я дремала на стуле и прекрасно отдохнула.
Ретанкур отодвинула сиденье, чтобы устроиться поудобнее, и включила зажигание. Когда стрелка спидометра подобралась к отметке 90 километров в час, Адамберг призвал лейтенанта к порядку, и она сбавила скорость. В конечном итоге, Адамберг был рад возможности расслабиться. Он вытянул ноги и сложил руки на животе.
— Вы не сказали им, что он умер, — бросила Ретанкур, когда они отъехали на несколько километров.
— Они узнают завтра утром. Вы зря волновались — у Лалиберте на меня ничего нет. Кроме анонимки. Мы закончим во вторник и улетим в среду.
— Если закончите во вторник, в среду мы не улетим.
— Почему?
— Потому что они предъявят вам обвинение.
— Вам нравится драматизировать, Ретанкур?
— Я наблюдаю. Перед гостиницей стояла машина. Они едут за нами от самого Гатино. Они следят за вами. Филибер Лафранс и Реаль Ладусер.
— Слежка — еще не обвинение. Вы сильно преувеличиваете.
— На листке анонимного письма, которое Лалиберте не хотел вам показывать, были две тонкие черные полоски, в пяти сантиметрах от верхнего края и в одном сантиметре от нижнего.
— Фотокопия?
— Именно. С закрытым сверху и снизу текстом. Наспех сляпанный фотомонтаж. Бумага, шрифт и расположение на листе напоминают формуляры для стажировки. Помните, я занималась этим в Париже? А фраза «Задействован лично» звучит по-квебекски. Это письмо изготовили в ККЖ.
— С какой целью?
— Создать мотив, способный убедить ваше руководство отправить вас сюда. Если бы Лалиберте выдал свои истинные намерения, Брезийон никогда не согласился бы на вашу экстрадицию.
— Экстрадицию? О чем вы, лейтенант? Лалиберте спрашивал, что я делал в ночь на двадцать шестое октября, я это понимаю. Я тоже себя об этом спрашивал. Он спрашивает себя, что я мог делать с Ноэллой, это я тоже понимаю. Я тоже задаю себе вопросы. Но, Ретанкур, я не подозреваемый.
— Сегодня после обеда вы все ушли, оставив слониху Ретанкур дремать на стуле. Помните?
— Получилось неловко, но вы ведь могли пойти с нами.
