Мунин уже был совершенно уверен, что чёрные точки – не водоплавающие птицы, как он сначала подумал, а корабли, и собирался выяснить намерения тех, кто на них приплыл. Переднее судно с толстой обшивкой потрясало воображение. Настоящая плавучая крепость! Самый крупный из драккаров[11] Одина по всем размерам уступал кораблю раз в пять. Ворон присел на одну из мачт и осмотрелся. На палубу поднялись двое – смуглый великан, облачённый в обтягивающие доспехи, сверкавшие на солнце зеленоватым перламутром, и невысокий, по плечо ему, желтокожий человечек в одежде странного покроя и яркой расцветки. Тонкий женоподобный голос человечка искажал слова, и Мунин не сразу понял вопрос:
– Каковы дальнейшие указания, Змей?
Зато ответ великана прозвучал очень отчётливо:
– Передай адмиралу, пусть дожидается меня в бухте. Часть людей нужно отправить охотиться, вялить мясо и наполнять бочки пресной водой. Оставшиеся должны привести корабли в состояние боеготовности.
– Ты обещал императору баснословные богатства, а я не вижу роскошного города, полного сокровищ, который ты расписывал в своих рассказах. Только неприветливый берег и скалы, покрытые лесами.
– Для начала этот город нужно захватить. Асгард – не рыбацкая деревня, и асы – не миролюбивые землепашцы. Чтобы наше путешествие не оказалось напрасной тратой императорской казны, тебе придётся убедить адмирала и людей набраться терпения и подготовиться.
– Мне?
– Тебе, Чен. Я же отправляюсь за металлом для отливки ядер. К моему возвращению ты должен принарядить флагманский корабль. На всех палубах установите катапульты и наковальни.
– Какие ещё оставишь рекомендации по оформлению? Может, разноцветные ленты на мачтах?
– Шары. Вот эти. – Великан швырнул к ногам желтокожего связку черепов. – Они должны украшать оба борта от носа до кормы. В трюме ты найдёшь необходимое количество черепов. Если окажется недостаточно, используй головы тех, кому придутся не по душе мои указания. Тебе оставить в помощь Ужика?
– Нет-нет, Змей, я справлюсь.
– Как знаешь. Где он, кстати?
– Вон. Решил пообедать уставшей птичкой.
Мунин скосился вниз, и перья на нём встали дыбом. Два жёлтых глаза с вертикальными чёрными зрачками, не мигая, уставились на ворона. Пасть распахнулась, из неё стрелой вырвался узкий, раздвоенный на конце язык… В ужасе сорвавшись с мачты, Мунин что было силы замахал крыльями по направлению к берегу.
ЙА: ФРИГГ
Самые чёрные дни наступили после погребения. До этого нужно было заниматься церемонией, отбирать вещи, которые будут сопровождать Бальдра и дочь Цепа. Потом готовили тризну[12] по сыновьям и Найне. Но вот проводы и хлопоты закончились. Улеглось потрясение, асы вернулись к своей обыденной жизни, к своим жёнам и детям. Один был всё время занят, а Фригг осталась наедине с беспросветной тоской.
Она перестала вставать с постели, причёсываться, выходить из своих палат. Во время одного короткого забытья царице привиделось, как малыш Бальдр вбегает в её комнату, утыкается лицом ей в колени, затем поднимает голову и пытливо спрашивает: «Мама, если все-все будут плакать из-за того, что я умер, я оживу?»
Фригг вскочила. Неубранная, толком неодетая, бросилась разыскивать Одина по Фенсалиру, не соображая, что вряд ли найдёт его на своей половине. Служанки шарахались от Госпожи, как от бесноватой. Срочно послали за царём. Увидев мужа, Фригг бросилась к нему с воплем:
– Я знаю, как вернуть Бальдра! Объяви указ! Разошли гонцов! Пусть все-все плачут по Бальдру! Пусть Хемдаль трубит в рог! Пусть внемлют его звуку светлые альвы! И когда они увидят, что все оплакивают моего мальчика, то не будут удерживать его и отпустят!
– Хемдаль уехал, – устало ответил Один.
– Я поскачу за ним в Химинбьёрг! Пусть твой указ разнесут по землям асов! Пусть все оплакивают Бальдра!
– Его и так все оплакивают, не нужно никакого указа.
Фригг молотила мужа кулачками, обвиняя в бездействии, в нежелании возвратить сына. Царь крепко прижал её к груди и не отпускал, пока она не затихла. Только тогда отстранился и мягко сказал:
– Собери всё мужество, Фригг. Бальдра не воскресить. Ты и так сделала больше, чем в человеческих силах, чтобы его уберечь. Но в противоборстве с судьбой победить невозможно.
В ту ночь ей привиделся Свет. Он был ослепительнобелым, потом из Света соткалась фигура юноши, и от неё исходила такая сила любви, что безумие и отчаяние растворились без следа.
– Я люблю тебя, мама, – говорил Свет. – Твои волосы сегодня пахнут ландышами, ты знаешь?
Фригг протягивала к нему ладони, покрытые новой кожей, на которой не было ни линий жизни, ни линий судьбы, и шептала как молитву: «Бальдр… Бальдр… Бальдр…»
– Ты ведь у меня взрослая, мама? – вопрошал Свет, и Фригг кивала, согласная на всё, лишь бы он не покидал её.
– Ты будешь приходить ко мне, Бальдр? Хотя бы так?
– Я всё время буду с тобой, мама…
