— Закрой поддувало! — дерзко выдвинулся вперед юный Шкут. — А будешь возникать — огребешь!
Анисимов недобро прижмурился.
— Это от кого? Не от тебя ли?
— От меня! А остальные добавят!
Шкут и сам по себе был не из робких, а тут еще знал, что за ним сила. На Анисимова ополчилось больше половины команды. Он качнул в руке бутылку с остатками пива.
— Смелые, твою дивизию… Ну лады. Подходите по одному, буду котелки проламывать. Кто первый?
Касаткину ведомо было, что Анисимов не любит сотрясать воздух попусту. Бутылка в его руках, как показала практика, — оружие грозное.
— Да что с ним болтать? — выкрикнул Шкут. — Накидаем ему, чтоб неповадно было…
Так бы, глядишь, и разгорелась битва с неминуемым кровопролитием, но отворилась дверь, и через порог шагнул комендант, грозный дядька с седой бородой веником. Все притихли, ожидая, что он скажет. Комендант с красноречивой фамилией Карачун говорил мало, но всегда по делу, не выносил порожнего трепа.
Он стрельнул острым взором из-под густых бровей и провозгласил:
— Полчаса вам на сборы. Чтобы в семнадцать ноль-ноль ноги вашей здесь не было. Полотенца и постельное белье сдать кастелянше под роспись.
Несколько секунд властвовало тяжкое молчание, потом грянули все разом:
— Что за произвол? Кто распорядился?
Комендант переждал первый вал выкриков, после чего зарокотал непререкаемо:
— Цыц! Приказ из штаба. Выселить вас и заселить футболистов. Юношеская сборная, к осенней спартакиаде готовится.
— Какие футболисты? — взвился Шкут, еще не остывший после перепалки с Анисимовым. — У нас предсезонка, мы тоже готовимся… Понч, скажи ему!
Капитан Панченко обстоятельно растолковал коменданту, что места в корпусе за «Авророй» закреплены на месяц, а миновала только половина срока. С какой радости они должны выселяться?
Это не возымело действия. Седобородый Карачун ответствовал, что объяснять приказы штаба не в его компетенции. Ему поручили передать и проконтролировать исполнение. Первую часть задачи он выполнил, а за второй непременно проследит, и коли строптивые хоккеисты начнут протестовать, это приведет их к самым печальным последствиям. Неподчинение, неповиновение, сопротивление властям… Хотите загреметь под трибунал — пожалуйста.
Распалившегося Шкута угроза трибунала вряд ли остановила бы, но Панченко и еще двое-трое наиболее трезвомыслящих уняли его. Касаткин, невзирая на то что внутри у него все клокотало, как в гейзере, тоже смирил себя, поплелся в комнату собирать манатки. Нарываться бесполезно. Раз решили вышвырнуть из лагеря, сделают обязательно. Еще и порадуются, если горячие парни из «Авроры» полезут на рожон и наживут себе больше неприятностей.
…Когда тряслись в раздолбанном «ЛАЗе», увозившем их в Ленинград, Женька Белоногов, сидевший рядом с Касаткиным, высказал мнение, что штаб таким образом отыгрался на команде за провинность ее тренера. Касаткин с этим согласился, хотя и заметил, что, на его взгляд, провинности не было. Петрович оказался крайним, только и всего.
— Разгонят нас, нет? — задал Женька риторический вопрос.
— Не разгонят, — заверил его Масленников с переднего сиденья.
— А ты почем знаешь?
— А кто новую команду за две недели соберет? Сам-то пораскинь… В штабе тоже не совсем ослы сидят. Соображают, что к чему. Позориться не будут. Так что мы им еще пригодимся.
— Зачем же нас из лагеря вышибать? Дали бы доотдыхать.
— А это для острастки. Ничего ты, Белый, не понимаешь в воспитании. Наказать надо, но разгонять — ни в коем случае. Мы должны осознать, повиниться, а потом искупить. То есть выйти на лед и порвать любого.
— Балабол ты, Масленок. — Белоногов отвернулся к окну и молчал до самого Ленинграда.
Что разгонять их не будут, выяснилось в тот же день. Когда сошли с автобуса возле Обводного канала, их уже ждали. Гренадер ростом за два метра стоял на остановке и курил «Приму». Он подошел к автобусу и стал смотреть, как игроки «Авроры» со своими пожитками выгружаются из салона. Ничего не говорил, пыхтел дымом.
Касаткину это надоело.
— Послушайте, — обратился он к гренадеру, — мы не экспонаты Эрмитажа. Исторической и художественной ценности не представляем, поэтому нечего нас разглядывать.
Гренадер отбросил окурок, который пролетел в миллиметрах от лица Алексея, и процедил снисходительно:
— Я Сухарев. Ваш новый капитан.
Подтянулись Шкут, Панченко, Дончук, Белоногов. Перешептывались, гадая: шутка или как?
— У нас есть капитан. — Шкут показал на Панченко. — Мы его сами выбрали, нам другого не надо.
— А вас никто не спрашивает. — Великан, назвавшийся Сухаревым, сплюнул под ноги. — Мы не на Западе, чтобы в демократию играть.
Вперед выступил Чуркин, — ростом он был не ниже новоявленного капитана, а объемом бицепсов, пожалуй, и превосходил его.
— Сухарев? Не знаем такого. Ты откуда взялся?
— Из Москвы, — отозвался задавака. — Приехал сегодня вместе с Силиным.
— А Силин — это кто?
— Ваш новый тренер. Назначен руководством клуба. Посмотрим, можно ли из вашей командишки слепить что-нибудь приличное…
