Кабинет его был достаточно широк. В нем поместились и стол с двумя креслами, стоящими между столом и входом, и находящийся справа от стола длинный кожаный диван, на котором Влад временами, посреди рабочего дня дремал, а иногда даже проводил целые ночи, не заезжая домой. За столом Влад сидел спиной к окну – большому, панорамному, открывающему вид на одну из улиц – линий Васильевского острова. Мимо этого окна ввиду нахождения вблизи воды часто пролетали чайки, издавая временами похожие на человеческие, крики. Между диваном и входной дверью расположился в метра полтора шириной и два метра в высоту темный книжный шкаф с шестью полками, забитыми разного рода литературой. Первые три наполняли книги по бизнесу, иногда перечитываемые Владом по мере необходимости, и литература по так называемому саморазвитию – слово, которое Влад не любил, но другого слова для обозначения он, увы, не находил. Остальные три занимала литература художественная: русская классика в самом лучшем ее проявлении, а одна из трёх этих полок была посвящена поэзии, столь любимую Владом.
Неожиданно телефон на столе задвигался, издавая прерывистые, но длинные вибрации. Влад отложил простой карандаш в сторону и потянулся к телефону рукой. В уголке листа, часть которого была занята печатным текстом, виднелся женский профиль с чуть вздернутым вверх носиком и большой копной волос, на фоне которой и вырисовывался тот самый профиль. Привычку рисовать в минуты раздумий он имел еще со студенчества: часто на лекциях, отвлекшись от речи преподавателя и погрузившись в свои мечтания, он рисовал девушек, сидящих в той же аудитории – чуть впереди него.
– Здравствуй, дорогой друг, – Влад услышал в трубке томный, грузный бас. Это был голос, не определившийся по номеру в его мобильнике, но явно определившийся в своей жизни, – узнаешь? – спросил он и, не дождавшись ответа, продолжил, – я звоню тебе напомнить про твой должок, – голос на той стороне был таким тяжелым и неподъемным, что подсознательно вызывал страх.
– Помню, – ответил Влад, чуть вжавшись всем своим телом в кресло.
– И? Ты думал, наверное, что я уже все забыл, – настаивал голос, – между прочим, уже февраль наступил.
– Ну, вы же понимаете, что это процесс не быстрый, – Влад снова взялся за простой карандаш и начал рисовать круги на свободном пространстве того листа, где раньше уже изобразил женский профиль.
– Понимаю, – неторопливо и участливо произнес голос, – даю тебе пять месяцев.
– Может, лучше сразу полгода? – робко, но четко спросил Влад.
– Пять месяцев, – ответил собеседник и отключился.
С полминуты Влад сидел неподвижно, пытаясь осмыслить услышанное. Конечно, он ничего не забыл с той самой ночи в закрытом кабинете старинной гостиницы в предновогодние дни, и в глубине души и ждал, и опасался этого звонка. Быстро отшумели новогодние праздники, оставив позади себя суету, и загадочный господин все-таки объявился.
Влад дотянулся рукой до стальных шаров, висящих на веревке, и оттянул крайний правый в сторону, от чего противоположный – крайний левый – тоже пришел в движение. Мужчина смотрел на шары и с виду это было похоже на то, что он глубоко о чем-то задумался. Глубоко настолько, что, пожалуй, только что-то важное, экстренное и срочное могло вытащить его из сложных пересечений мыслей, в которые он погрузился из-за звонка.
Влад был из тех мужчин, что всегда притягивали взгляды женщин. Высокий, русоволосый, даже не сказать, что с правильными чертами лица, но с тонкими скулами и чуть пухлыми губами – он легко мог бы сниматься для глянцевых журналов, рекламируя дорогую брендовую одежду и обувь. Его голубые глаза всегда смотрели уверенно на окружающих и всегда, и сразу, при первом взгляде на него и первом контакте, отчего-то вселяли доверие и уважение к этому молодому человеку. В нем, конечно, наблюдалась загадочная, ничем необъяснимая особенность его мужской сущности, которую эфемерно прозвали бы харизмой – неповторимой притягательностью, в которой внешнее и внутреннее переплелось в таинственном завитке, наслоилось друг на друга, став чем-то целым, цельным и неделимым. Он нисколько не сомневался в своём обаянии, с годами обтесав его до нужных, шедевральных граней, умело манипулируя людьми и, в частности, подчиненными – если это требовалось; он о себе все знал, как часто ему казалось, и шел по жизни уверенно, быстро и порой нагло – словно несся по трассе Формулы-1 на своем болиде. Ему было тридцать шесть лет, и он уже в полной мере ощущал, что многого добился, а некоторыми вещами в этой жизни даже и пресытился.
