Наутро после того, как он первый раз сказал: «Я тебя люблю», – я назвалась в «Старбаксе» Сашей Колтон. С наклонной заглавной К, четким штрихом над Т и завитком на последней Н его фамилия выглядела на белой бумаге по-королевски четко. Я расписывалась так на чеке целую неделю, пока не заставила себя остановиться, чтобы это не превратилось в привычку и я однажды не опозорилась при Джонатане.
Наверное, помолвка будет долгой. Мы еще так молоды. Хотя мама и вышла замуж в двадцать один – из-за чего я пила водку в свой двадцать второй день рожденья, объявив собравшимся, что теперь я официально старая дева, – это не значит, что я хочу замуж так рано. Славно было бы сыграть свадьбу в двадцать семь, как Мэри-Кейт.
Но, с другой стороны, при мысли о браке с Джонатаном у меня появляется ноющее ощущение в животе, напоминающее, каким напряженным и закрытым он может быть, когда переживает из-за работы. То есть постоянно. Я не знаю, как его разговорить или как заставить перестать думать о делах. У нас была бы куча времени все это прояснить, если бы мы обручились. Он был бы мой, целиком. Навсегда.
Мэрий-Кейт щелкает пальцами у меня перед лицом.
– Саша, не считай ворон.
Я вскидываю голову и вижу, что она облачилась в просвечивающий струящийся белый пеньюар поверх белья. На рукавах вышиты маргаритки, получается комплект, а подол подметает пол. Мэри-Кейт – богиня. Я заставляю себя помнить, что Джонатан просто подумывает о том, чтобы попросить меня съехаться. И все.
– Нравится пеньюар? – Я отвечаю не сразу. – Пожалуйста, не говори Джонатану, что я тебе сказала. Я должна была молчать.
Покрутившись еще десять минут перед своим отражением, Мэри-Кейт сует кредитку, за которую до сих пор платит ее мама, в терминал на кассе. Она с гордостью смотрит, как продавщица заворачивает покупки и поздравляет ее с прекрасным выбором.
В воскресенье я просыпаюсь в постели Джонатана от звука своего будильника. Я перекатываюсь, выключаю его, и Джонатан подтаскивает меня к себе одной рукой.
– Не уходи, – бормочет он.
Его тело изгибается вокруг моего, от груди и бедер, прижатых к моим ягодицам, исходит жар. От таких мгновений весь день становится светлее.
– Зачем ты проснулась? – спрашивает он и трет глаза.
Он сонный, еле ворочает языком.
– У Стива вечеринка по поводу пятидесятилетия, забыл? Мы об этом говорили.
Джонатан перекатывается, кладет на голову подушку и ничего не отвечает. Я встаю, натягиваю джинсовые шорты и старую университетскую футболку, которую иногда оставляю у него в квартире на такой вот случай.
– Ты сказал, что поедешь со мной, – напоминаю я. – Мы уже давно не проводили выходные вместе.
Джонатан бурчит из-под подушки, потом садится, щурится и ерошит волосы.
– Эмм… Давай я проверю, что с работой. Я сказал, что посмотрю, смогу ли поехать.
Он тянется к своему айфону, потом к блэкберри, просматривает оба телефона. Я сажусь на край кровати и смотрю, как он читает почту. Интересно, сколько часов я провела, глядя, как он это делает? Десятки? Сотни? Когда мы будем жить вместе, они в конце концов превратятся в тысячи. В миллионы.
– Да… Прости. На работе сегодня завал.
– Но сейчас утро воскресенья, – возражаю я.
Я не могу не думать о том, что сказала Мэри-Кейт. Воскресный день вместе, пусть даже всего лишь у мамы и Стива, – это было бы так прекрасно. Отвлеклись бы от обычных дел – и может быть, подвернулась бы возможность поговорить о будущем.
– Саша, ты же знаешь, если бы все зависело от меня, я бы поехал с тобой.
Джонатан всегда так оправдывается, хотя на этот раз вид у него действительно виноватый. Он подползает ко мне по кровати, садится рядом, целует в щеку и массирует мне плечи. Я разрываюсь между порывом настоять на своем и открыто обидеться и вести себя как крутая подружка, которая со всем справится. С одной съедутся, с другой вряд ли.
– Эй, если тебе не хватает парня для пары, можешь ведь всегда уговорить одного из этих своих, в Тиндере? – говорит Джонатан, хихикая над собственной шуткой.
Я резко разворачиваюсь.
– Это не смешно. Ты же знаешь, что Тиндер только для работы.
– Знаю, знаю. Прости. Я просто пошутил.
Он смотрит на меня широко открытыми ласковыми глазами, пока я опять не поворачиваюсь спиной, позволяя закончить массаж.
Когда он разминает одну особенно напряженную мышцу в плече, я решаю вести себя с ним не слишком стервозно. Он ведь не виноват, что ему приходится столько работать. У него только начался второй год из трехлетней программы аналитика. Если его повысят, он станет партнером, у него приятно подрастет зарплата и он вернет себе свою жизнь. У него наконец-то появится время ходить по вечерам в бары на викторины, о которых он мне все время рассказывает; будет возможность расслабляться; может быть, мы даже сможем поехать куда-нибудь вместе. Я мечтаю о его повышении куда сильнее, чем признаюсь вслух.
