Я иду за ней, когда она со знанием дела устремляется по женскому этажу, берет фиолетовое платье в пол, маленькое синее с открытыми плечами и ворох черных. На ценники она вообще не смотрит. Вручает платья продавщице, которой чуть за двадцать, и та тащит их в примерочную. Я плетусь за Минди, щупая мягкий кашемир и гладкую кожу, и пытаюсь поддерживать разговор, как будто я ее подруга, а не наемная помощница. Но разговор односторонний: она стрекочет про церемонии на Рош ха-Шана, про подругу, которая по непонятной причине съезжает из квартиры с фиксированной платой в Верхнем Ист-Сайде, про детокс на соке асаи, который хочет попробовать, и так далее. Мы разбираем ее свидания с Гордоном, выжимая все возможное из того, как он обращался с официантом и из продолжительности прощального поцелуя на пороге ее квартиры.
Болтовня ни разу не касается моей жизни. Она знает основное – откуда я, где училась, – но больше я ничего не рассказываю. Так проще. Я прислоняюсь к двери напротив примерочной и смотрю, как Минди выпархивает в каждом наряде по очереди.
– От этого я просто без ума, – объявляет она, выходя в третьем черном платье.
Разрез так открывает ноги, что я волнуюсь, не дефект ли это в одежде.
– Но я думаю, не слишком ли это.
– Немного чересчур, да, – заключаю я. – Это ведь просто ужин.
– Да, но почему не появиться во всей красе?
Она идет к тройному зеркалу в конце ряда примерочных, встает на пьедестал и изгибается, чтобы рассмотреть платье со спины. Потом глядит на меня с ужасом и прикладывает руку к животу.
– О боже. Мне нехорошо. Мне нужно…
Она зажимает рот и мчится по коридору к маленькому черному мусорному баку. Сбрасывает крышку, и ее рвет внутрь. Продавщица отпрыгивает. Я, наверное, должна помочь, но мысль о том, чтобы подбежать к ведру рвоты… фу.
– Простите, простите, ради бога, – в панике говорит Минди, поднимая крышку мусорки, закрывая и возвращая ее на место. Она вытирает рот тыльной стороной руки. – По-моему, я что-то подхватила.
Я робко подхожу к ней и глажу по спине круговыми движениями. Она очень бледна.
– Как неудобно, – шепчет она. – Пойдем отсюда.
Она спешит обратно в примерочную, чтобы переодеться. Продавщица улыбается самой фальшивой улыбкой, какую я видела в жизни, и лживо-радостно говорит:
– Надеюсь, вам станет лучше!
– Прости, – говорит Минди, когда мы выходим на Пятьдесят девятую улицу. Она исчезает за углом, а я сажусь в метро, намереваясь остаток дня провести за звонками и Тиндером.
Я настолько погружена в собственный мир – наушники, музыка на полную громкость, темные очки, – что едва замечаю прислонившуюся ко входной двери моего дома фигуру в синем костюме с жесткими плечами. Я собираюсь пройти мимо, но тут она приходит в движение, сует свой блэкберри в карман и делает два быстрых шага.
– Привет, – говорит Джонатан, и лицо его становится задумчиво-неловким.
Меня бесит то, как он до сих пор на меня действует. В животе все обрывается, кожа на плечах покрывается мурашками. Это животная реакция, бей или беги, и я должна бежать. Но ноги будто приклеены к асфальту. Если я пройду мимо него, не обратив внимания, то никогда не узнаю, чего ему нужно, – а мне невольно любопытно. Я отступаю назад и крепко скрещиваю руки на груди.
– Привет, – отвечаю я.
– Я понимаю, ты, наверное, думаешь, что я тут делаю, – он как-то подозрительно спокоен.
– Учитывая, что днем ты обычно не покидаешь пещеру с летучими мышами в «Голдман Сакс»? Да.
Он делает глубокий вдох, и размеренность его голоса наводит на мысль, что он репетировал речь, которую собирается произнести.
– Я все время думаю о том, как у нас все получилось, и я еще раз хотел тебе сказать, что виноват. Я правда все испортил. Но я порвал с Кэссиди и удалил Тиндер. Я больше не буду глядеть на сторону, обещаю. Это была худшая ошибка в моей жизни.
Мне удается пропищать что-то вроде: «Ох».
Он принимает это за добрый знак. Его глаза вспыхивают голубым огнем.
– Я не должен был относиться к тебе как к чему-то само собой разумеющемуся. Знаю, тому, что я сделал, нет оправдания, но я хочу все исправить, если ты позволишь. Я хочу провести остаток жизни, исправляя то, чем тебя обидел, потому что ты этого стоишь. Я не встречал больше таких, как ты, Саша. Ты заставляешь меня иначе смотреть на мир, ты смеешься над моими ботанскими шутками и поддерживаешь меня, несмотря ни на что.
Я начинаю понимать, что сейчас произойдет, но не знаю, как с этим быть. Это тот роскошный романтический поступок, которого я должна бы хотеть, но не уверена, что хочу. За спиной у Джонатана бездомный без рубашки толкает магазинную тележку со всяким хламом. Я должна высматривать в глазах Джонатана, насколько он искренен, следить за малейшими оттенками его голоса, но я не могу. Меня будто парализовало. Словно все мое будущее – и будущее Джонатана, и, возможно, будущее Адама – сосредоточено в том, что сейчас случится, а я не чувствую себя достаточно уверенной, чтобы прямо сейчас ответить Джонанату. Я не знаю, чего хочу; знаю только, что решение необходимо принимать быстро.
