Я упираюсь локтями в прилавок и прячу лицо в ладони. Если я верну кольцо Джонатана, я сделаю его самым жалким человеком в мире. Я не хочу с ним так поступать. Я пытаюсь объяснить это Деб, и она грустно улыбается.
– Знаете, вы очень добрая, раз заботитесь о его чувствах, – говорит она. – Другие девушки могли бы соблазниться, сдать кольцо в магазин, получить деньги и уйти в отрыв.
– Я не такая.
Она поднимает бровь.
– Он швырнул деньги на ветер. Вы могли бы обменять украшение на несколько симпатичных вещиц.
Я снова смотрю на кольцо.
– Сколько оно стоит?
Она выводит электронный чек на компьютер и пишет сумму на клочке бумаги. Пододвигает его ко мне по прилавку.
К горлу тут же подкатывает тошнота. Вдоль позвоночника выступает холодный пот. Столько я трачу за год на квартиру – а я живу на Манхэттене. Все выливается наружу: я рассказываю Деб о том, как у нас все идеально начиналось в Париже; о работе матчмейкером; об ужасе, который испытала, увидев его в Тиндере; об этой сучке из Инстаграма, Кэссиди; об увлечении Адамом; о том, как уверенно Джонатан вчера выглядел, стоя у моего дома. Когда я заканчиваю, у Деб блестят глаза, и она аккуратно промокает уголок глаза согнутым пальцем.
Что вернее говорит о катастрофе, чем плачущая продавщица из «Тиффани»?
Я зажимаю кольцо средним пальцем и большим и снимаю. Оно оставляет на коже две миллиметровые вмятины.
– У вас найдется коробочка? Я не хочу ехать в нем домой.
– Вы его вернете? – спрашивает она с тревогой в голосе.
Я вздыхаю.
– Не знаю. Может быть. Мне просто неловко его носить, поэтому я его уберу, пока не приму решение.
– У меня есть чувство, что ваша история еще не закончилась, – говорит Деб, сжимая над прилавком мою руку. – Вы оба такие славные.
Я даю ей кольцо. Она укладывает его в черную бархатную коробочку и кладет в голубой пакетик, о котором, предполагается, должна мечтать каждая девушка. Я не знаю, когда моя жизнь сошла с рельсов романтической комедии (или романтическая комедия пошла не туда?), но все теперь кажется неправильным. Три месяца назад моя жизнь была проста. Я не работала матчмейкером. У меня не было тайного романа. Я не бродила по Манхэттену с бриллиантом в десять тысяч долларов от мужика, который трахался с другой. Мне так не хватает полуночных зависаний в пижамах за бутылкой дешевого вина с Кэролайн. Замужние женщины так себя не ведут, да?
Деб выходит из-за прилавка и обнимает меня.
– Я знаю, вы примете правильное решение, – мягко говорит она. – Я только не знаю какое. Только вы знаете.
Если бы.
Я еду на лифте на первый этаж и проскальзываю мимо швейцара, мимо группы туристов в одинаковых футболках и с палками для селфи. Перебегаю улицу. На мгновение мне хочется зайти в квартиру Джонатана, просто проверить, там ли он. Но я еще не готова с ним встретиться.
Я звоню маме, и на этот раз она берет трубку.
– Мам? Мне нужно домой.
Несмотря на час пик и на поезд, который забит возвращающимися домой служащими, потеющими в своих костюмных рубашках, дорога до Нью-Джерси меня успокаивает. Важно иногда выбираться с Манхэттена, чтобы прочистить голову и вспомнить, что существуют такие экзотические явления, как задний двор. А еще Нью-Джерси отдаляет меня от Джонатана на всю ширину грязного Гудзона. При виде маминой серебристой «Киа» на парковке у станции, я едва не начинаю плакать. Иногда девочкам просто нужна мама.
Когда я забираюсь в машину, по радио бормочет Джанет Джексон. Во всех держателях торчат стаканы с кофе. Мама перегибается через консоль и крепко меня обнимает. Я вдыхаю ее духи с ванилью. От нее пахнет домом.
– Выкладывай, – велит она, отпуская меня. – Выкладывай все.
– Для начала, я вообще-то не помолвлена. То есть он попросил. Но я не сказала «да».
Мама выезжает задом с парковки, потом осторожно поворачивает и устремляется вперед. Я рассказываю про непозволительный роман с Адамом, про предложение Джонатана – про то, как я теперь уворачиваюсь от них обоих. Она перебивает меня, задает вопросы, ахает и цокает языком. Я уже сообщала ей про измену Джонатана, но теперь, когда я снова об этом говорю, она вытирает слезы. Она останавливается на красный, когда я вытаскиваю из сумочки голубой пакет от «Тиффани» и показываю кольцо. Мама равнодушно на него смотрит. В сравнении с ним осколок бриллианта, который она носит на пальце, ничто.
– Ну, он богатый, – говорит она, пожав плечами. – Ничего нового мы не узнали.
Хотя Джонатан ей никогда и не нравился, она внимательно слушает, когда я объясняю, почему могла бы сказать «да». Я благодарна за то, что она по крайней мере позволяет мне говорить про Джонатана так, как будто это и впрямь возможно. Ей решение может казаться ясным, но она разрешает мне вслух проговорить собственные соображения.
