Сейчас вечер, половина девятого, и минуту назад я закрыла последнюю страницу дневников Хейста. Я предполагала, что не узнаю ничего нового о Тернере, поскольку в последние годы жизни у Хейста хватало энергии и времени только на инвентаризацию собственных страданий: тюремное заключение за долги; отчаянные мольбы о помощи; отверженность и многочисленные публичные унижения. Я чувствовала себя так, словно сидела у постели тяжелобольного, который доживал последние дни, и беспомощно наблюдала за угасанием дорогого, но капризного друга, пока смерть не унесла его.
Его не стало, но две последние записи, датированные 1837 годом, памятны мне до сих пор.
Я не хотела думать о том, что за этим последовало, но не смогла избавиться от этих мыслей.
Я опасалась ночных кошмаров, навеянных судьбой бедного Хейста, но — как часто бывает — мой спящий мозг преподнес мне сюрприз. В мои сны проник именно тот эпизод из дневников, который я сочла совершенно обыденным и почти позабыла.
Во сне я оказалась на улице и увидела перед собой две двери. Одна — вход в приемную дантиста; другая дверь, хотя и без таблички, вела, как я знала, в галерею Тернера. Пока я колебалась, размышляя, стоит ли входить, дверь сама собой отворилась, и я шагнула внутрь. Я не испугалась, лишь слегка разозлилась на то, что Тернер, оставаясь невидимым, каким-то образом умудрился впустить меня в дом.
Прихожая была темна и совершенно пуста. Я миновала ее, ожидая найти дверь, ведущую в галерею; но вместо этого увидела только лестницу, спускающуюся в неосвещенный подвал. И вновь, сходя вниз, я не испытала страха, а только растущую досаду по поводу присутствия незримого Тернера.
Внизу я увидела арку из грубого камня, а под ней — нечто вроде пещеры или грота, выдолбленного в голой скале. Ее озарял льющийся откуда-то сверху тусклый беловатый свет, и вкрапления слюды поблескивали в граните, словно созвездия на ночном небе, придавая пещере жутковатую, завораживающую красоту. Мне показалось, что она не больше погреба, но вскоре я поняла: впечатление обманчиво. Дойдя до края пещеры, я обнаружила небольшой проход влево, а за ним — ее продолжение. Когда я пригнулась, чтобы войти, из тени выступила фигура мужчины, неясная и парящая, будто летучая мышь, и тут же исчезла со стремительностью испуганного животного, удирающего в укрытие. Едва различив очертания этой фигуры, я почему-то поняла, что это не Тернер, а Уолтер. И мое раздражение сменилось самым настоящим гневом: Уолтер явился сюда раньше меня и не желает открыть мне тайну.
В конце концов, миновав бессчетные закоулки и повороты, передвигаясь по проходу, который с каждым шагом становился все темнее и уже, я увидела впереди мутный желтый свет и мгновением позже оказалась в восьмиугольной комнате. На каждой из восьми стен висело по картине, и, хотя все они переливались золотыми, красными, оранжевыми оттенками, столь знакомыми мне по работам Тернера, я не узнавала ни одного полотна. Пока — именно так! — не дошла до седьмой картины, ибо то был «Залив Байя».
«Наконец-то! — осенило меня. — Я смогу понять!» Подойдя поближе, я принялась внимательно изучать холст. Картина была в точности такой, какой я ее помнила. С морем, благоуханными холмами и могучим деревом; со змеей, кроликом и напоминающими череп руинами. С фигурами…
И тут я резко остановилась: фигура Аполлона, несомненно,
