— Я бы пришел вовремя, — сказал он, — только миссис Смит велела к ней зайти, а она экономка, и я не мог отказаться.
— Разумеется.
— Дело-то мелкое оказалось, — сказал он явно для того, чтобы я не вообразил, будто он украл серебро или убил помощника дворецкого.
Он быстро провел меня по мрачному сырому двору, вонявшему навозом и влажной соломой, а потом — сквозь арку во второй двор, отличавшийся от первого, как день от ночи, полный шума, запахов кухни и света из кухонных окон. Его план (который я полностью одобрял) состоял в том, чтобы идти тихо, в тени, не привлекая к себе внимания, но не слишком уж скрытничать, чтобы, если кто его остановит, не создалось впечатления, будто что-то не так.
Внимательно посмотрев, не заметил ли кто нас, он открыл боковую дверь кухни и провел меня в широкий, ярко освещенный коридор, который, если не считать тусклой желтой краски на стенах и неизгладимого запаха маринада и вареной капусты, очень напоминал тот, через который я входил в дом раньше. Беззубый старик с облезлой седой бородой, который как раз выходил, при виде нас замер и с открытым ртом следил за нашими движениями. Я испугался, что он что-то заподозрил и немедленно выдаст нас, но как только мы отошли подальше, молодой Уайтекер прошептал:
— Не бойтесь, старик ничего не скажет, а если и скажет, никто ему не поверит, потому что он полусумасшедший.
Тут, однако, он явно почувствовал более серьезную опасность, потому что взял меня за локоть и подтолкнул вперед, когда дверь справа приоткрылась и в коридор выплеснулись смех, разговоры и густой запах вина. Я только успел разглядеть толстяка в черном сюртуке и изящные ножки старомодного буфета красного дерева, как мы повернули за угол и стали спускаться по каменным ступеням.
— Столовая для старших слуг, — пробормотал Уайтекер. — Если можно, лучше держаться от нее подальше.
Теперь мы оказались в длинном низком подземном тоннеле с изогнутым потолком и потертыми каменными плитами на полу. Он был выложен трубами и освещался газовыми фонарями, хотя в его стенах, ледяных на ощупь, были на равных расстояниях проделаны ниши, где, очевидно, раньше стояли факелы. Справа, примерно на середине нашего пути, оказалась кирпичная арка, перекрытая железной калиткой, которая словно вела в пропасть. Уайтекер ткнул в ее сторону большим пальцем.
— Колодец, — сказал он, а потом прибавил, будто вспомнил о моем невежестве и понял, что должен объяснить подробнее: — Вход в большой дом вон там.
Наконец мы вышли в небольшой двор, напоминавший старые дворики оксфордских колледжей; судя по обработке стен и простоте квадратных окон, он был старше остального дома. Однако, к собственному удивлению, я не чувствовал перемены воздуха, как бывает, когда выходишь из глубины наружу, и когда я поднял голову, то увидел не звезды, как ожидал, а грубые балки, и за ними — черноту темнее самого темного неба. Я мгновенно понял, что громадный замок выстроен вокруг другого дома, который все еще стоял внутри него, невидимый окружающему миру, вроде призрачных костей ног, которые, если верить анатомам, располагаются у тюленя под кожей.
— Студия Тернера вон там, — сказал Уайтекер, кивая на темное окно наверху.
Он открыл узкую дверь и, потянувшись во мрак, достал фонарь — доказательство его ума и предусмотрительности, поскольку он явно подготовил фонарь заранее, чтобы не вызывать подозрений, — и быстро зажег его. Потом, подняв фонарь повыше, он тихо повел меня по старой каменной витой лестнице, которая так воняла пылью и плесенью, что запах этот прилипал к моему нёбу будто жир — вкус этот чувствуется даже сейчас, когда я пишу тебе письмо. И мне вдруг ясно вспомнилось совсем другое место. Это было так неожиданно, что его название кружилось несколько секунд в тени моего сознания, будто мощная, но полузабытая картина из сна, пока я ее не вспомнил: Хэнд-корт.
— Минутку, сэр, — прошептал Уайтекер, когда мы добрались доверху.
Теперь вид у него был куда более взволнованный, и он осторожно выглянул вперед, чтобы убедиться, что все чисто. Когда он вышел на площадку и подал мне знак идти за ним, двигался он так быстро, что следующее мое воспоминание — это большое темное пространство вокруг, а Уайтекер закрывает дверь и прислоняется к ней, тяжело дыша и беззвучно смеясь от облегчения.
— Простите, сэр, что не зажигаю газовые фонари, — сказал он, отдышавшись, — но я боюсь, что нас заметят.
