Взяв картину в руки, я увидел, что это небольшая акварель с видом парка, может быть, послужившая наброском для большого полотна маслом. Мазки были такие грубые и смазанные — иногда предмет был обозначен всего одной линией или пятнышком краски, — что трудно было что-то различить ясно, но я сумел опознать греческий храм, стадо оленей (просто россыпь точек) на склоне холма и что-то вроде пустого кресла в нижнем левом углу, очевидно, на террасе перед домом.
— Твоя мама хорошо его знала? — спросил я.
— Ну, она его часто видела, — сказала Нэнси. — Она здесь служанкой была, как я.
— И почему же он ей подарил эту картину? — спросил я с ухмылкой, от которой мне самому стало неловко.
— Я даже и не знаю, мистер Дженкинсон, — сказала она. — Мама об этом не рассказывала. А вы как думаете, почему?
Она смотрела мне прямо в глаза, слегка улыбаясь, но я заметил, что она краснеет.
Я почувствовал, что не могу дальше задавать вопросы, не выходя при этом из рамок персонажа, который я изображал; так что я усмехнулся, отдал ей картину и сказал с видом человека, ограниченное любопытство которого было вполне удовлетворено:
— Очень интересно, девочка. Спасибо.
Ты можешь подумать, что эта встреча мне мало что дала; но все же мой визит в Петуорт приобрел смысл, и у меня появилось ощущение — пока не могу сказать, верное или нет, — что я узнал нечто ценное о Тернере и понял его характер.
Я ушел бы совсем довольный, если бы не случай на обратном пути. Мы как раз снова вышли из тоннеля в служебное крыло, и я уже вздохнул с облегчением, как вдруг увидел, как ко мне приближается, направляясь к дому с полным подносом бокалов и кувшином, человек, встречи с которым я боялся больше всего, — лакей, провожавший меня сегодня утром к полковнику Уиндэму. Отворачиваться или прятать лицо в воротник смысла не было — он уже наблюдал за мной с озадаченным выражением лица и наверняка счел бы любое колебание или уклончивость признанием вины. Я понял, что единственный выход — заставить его усомниться в правоте его собственных глаз. Поэтому, когда он замедлил шаг и собрался нас задержать, я остановился, улыбнулся ему и сказал:
— А это кто, Пол?
— Мистер Бонд, — сказал Уайтекер. — Мистер Бонд, это мистер Дженкинсон, мой кузен из Лондона.
— Рад познакомиться, мистер Бонд, — сказал я. Я не предложил ему руку, потому что он все равно не мог ее взять, но уважительно кивнул. — Пол хороший мальчик, он часто пишет и всегда упоминает, как вы ему помогаете осваивать его обязанности.
Бонд не ответил, только внимательно посмотрел мне прямо в глаза, потом на Уайтекера и снова на меня. Наконец он спросил:
— А где вы остановились, мистер Дженкинсон?
Не успел я ответить, как Уайтекер — спеша, без сомнения, показать, что не нарушил правила, пригласив меня остановиться в доме, — ответил:
— В «Ангеле», мистер Бонд.
Бонд больше ничего не сказал, кивнул и пошел дальше. Но сворачивая в тоннель, он оглянулся, и в его прохладном взгляде я ясно прочел, что он все еще сомневается. Я понял, что он может рассказать о встрече экономке, а та — полковнику Уиндэму; и тогда полковник пошлет в «Ангел» расспросить обо мне. Поэтому я решил, чтобы не создавать проблем для моих добрых хозяев и избежать неприятностей — или даже увольнения — для их племянника, уехать из Петуорта через час.
Поэтому у ворот коровника я поблагодарил Пола Уайтекера, дал ему соверен за труды и пять шиллингов для Нэнси, вернулся в отель и заказал повозку до Хоршема, где, по моему предположению (правильному, как оказалось), я смогу сесть на ранний поезд до Лондона. Мистер и миссис Уайтекер умоляли меня остаться, уверяли, что ничего ни с ними, ни с Полом не случится, но я был неумолим. Потом они отказались взять деньги за комнату, раз я не собирался там ночевать, а я настаивал. Мне удалось их уговорить, и мы расстались, преисполненные добрыми чувствами с обеих сторон.
Я так устал, что на обратном пути ночью даже холодный воздух не мог взбодрить меня. Я то и дело соскальзывал в сон и грезил, что убегаю откуда-то из темноты с Тернером, который довольно усмехался, радуясь побегу, — или что я и есть Тернер, и это я усмехаюсь.
Но сейчас я полностью пришел в себя — я уверен, ты будешь рада это слышать.
Я упала на колени и вознесла благодарственные молитвы. Я знаю, что снова встречусь с горем, болью и усталостью духа, как бывало прежде; но сегодня — с радостью признаю это — я по-настоящему счастлива. Благодарю тебя, Боже.
