Хотя утверждение, что комната заперта на зиму, было неправдой, но вид у нее точно был заброшенный. Воздух казался прохладным и влажным, а об огне напоминал только затхлый запах давно погасших углей. В студии было большое арочное окно без занавесей и ставней, и в пробивающемся через него слабом сером свете я увидел силуэты софы, нескольких стульев и контуры изогнутой фигуры, поднимавшейся с пьедестала огромным неровным конусом, напомнившим мне сбившуюся набок высокую шляпу, как у ведьмы в сказке. Судя по всему, она изображала какое-то мифическое сражение двух людей или человека и зверя. Яснее разобрать было трудно, потому что фонарь, качавшийся в руке Уайтекера, освещал всего несколько квадратных футов ковра, но, когда мои глаза больше привыкли к темноте, я заметил, что полки уставлены книжными стеллажами, и понял, что это еще одна библиотека. (Господи, сколько же книг у полковника Уиндэма? И сколько из них он прочел?) Не было никаких следов того, что комната когда-либо использовалась как студия — не было вообще ничего, связанного с живописью, за исключением нескольких картин над камином.
И все же я не мог не ощущать присутствие Тернера с необыкновенной силой — с такой силой, что на мгновение я будто увидел его тень у окна перед мольбертом: одна кисть сжата в зубах, другая в руке, а глаза ярко блестят от азарта. Может быть, я и правда теперь его лучше узнал, а может, просто продолжаю мысль, пришедшую в голову на лестнице, но на мгновение я, кажется, понял, почему ему здесь нравилось: это словно идеальная Мэйден-лейн, которая в большем масштабе и с куда большим комфортом дает ему то же равновесие между обществом и уединением, которое он знал, когда рисовал мальчиком у себя в комнате. Большая дверь, которая надежно защищала его от любопытного мира, с той же легкостью могла вернуть его к людям, потому что за этим уединенным островком тянулся огромный сад, полный слуг, детей и товарищей-художников, и над всеми возвышался его добрый покровитель. Точно так же и Хэнд-корт когда-то был полон знакомых лиц.
Представь себе мои ощущения, любовь моя, когда посреди этих размышлений я вдруг услышал в десятке ярдов от себя сдавленное девичье хихиканье. Любой храбрец на моем месте — если он не полный чурбан без капли воображения — ахнул бы, почувствовал мурашки на коже и вспотел от неожиданности.
— Нэнси! — сказал Уайтекер. Он, похоже, был удивлен почти так же, как и я, и фонарь у него в руке задрожал, бросая брызги желтого света на пол и стены.
В этом лихорадочном свете я увидел, как из-за софы поднимается девушка, отряхивая пыль с юбки в цветочек. Она все еще смеялась, но это был неуверенный смех человека, который надеется избежать упреков, представив свой поступок забавной выходкой.
— Я думал, ты еще не пришла! — воскликнул Уайтекер.
— Я ждала на лестнице десять минут, — сказала она обиженно. — Но тебя все не было и не было, и я решила, лучше уж я тут спрячусь…
Он не мог больше ее упрекать, но все же по его тону чувствовалось, что он с трудом сдерживает гнев на то, что его застали врасплох и заставили испугаться.
— Ну, — сказал он отрывисто, — ты принесла?
— А как же, — ответила она и двинулась к нам вокруг софы мелкими неуклюжими шажками. Когда она вышла на свет, я понял, в чем дело: под фартуком она что-то держала.
— Нэнси, — сказал Уайтекер уже мягче, — это мой кузен из Лондона, мистер… мистер…
Признаюсь, на мгновение я растерялся; если Нэнси, что было очевидно, участвовала в заговоре, почему не представить меня моим собственным именем? Но я почти сразу нашел ответ: он все с тем же похвальным благоразумием старался защитить и ее, и нас. Если нас обнаружат, так будет меньше шансов, что она нас выдаст. И сама она не так провинится, если окажется, что она не знала, кто я такой, а просто помогала развлекать заезжего родственника Уайтекера.
— Дженкинсон, — сказал я, и если бы ты меня слышала, наверняка сказала бы: «Вот человек, рожденный в Ковент-Гардене, но добившийся успеха».
— Здравствуйте, мистер Дженкинсон!
Она была молоденькая, лет пятнадцати-шестнадцати, смуглая, как цыганка, и с тонкими четкими чертами лица. Руку мне она пожала со скромной учтивостью, которая заставила меня подумать, что ей хотелось мне понравиться — возможно, произвести впечатление подходящей жены для моего предполагаемого кузена.
— Давайте посмотрим, — сказал Уайтекер.
Нэнси присела, достала из-под фартука старый клеенчатый мешочек и положила его в круг света на полу.
— Он это маме моей подарил, — сказала она, вытащив завернутый в бумагу плоский предмет и начиная его разворачивать.
— Тернер? — спросил я.
Я не знаю, ответила она или нет, потому что в этот момент я увидел у нее под пальцами первое пятно знакомого жгучего красно-оранжевого цвета, потом темную полосу фона и яркую кнопку солнца, пылающего, как свежая рана, истекающего сиянием на разлинованное тучами небо.
— Ну, вот, — сказала она.
