Прошло меньше двух минут, прежде чем мы снова услышали шаги Уолтера на лестнице. Думаю, я никогда не забуду, как он выглядел, когда поднялся наверх; не забуду решительность его движений, переполнявшую его силу (он словно внезапно стал больше и стремился вырваться из своего скромного костюма) и прежде всего — выражение его лица, какого я прежде никогда не видела и не знаю, хочу ли увидеть снова. Это была смесь возбуждения, удовлетворения и (как мне показалось) безумного, отчаянного ужаса.
Может быть, в этом и состоит причина моего смятения: я узнала лицо Уолтера — но настроение, мысли и убеждения, отраженные на нем, были мне незнакомы. Всего лишь на прошлой неделе я радовалась, что он снова стал собой (и я, несчастная, поздравляла себя с тем, что добилась этого преображения, познакомив его с Элизабет Истлейк); теперь я думаю, не было ли то, что казалось его истинным «я», всего лишь промежуточной фазой — не конечной станцией, а полустанком, который он уже миновал на пути неизвестно куда. Пункта назначения его пути я не знаю, и это делает нас чужими. Или…
Боже, почему я опять остановилась? В голове у меня странная буря — мои мысли спутались, и я не могу в них разобраться.
Уже третий час ночи, а Уолтер все еще не вернулся.
Он сказал мне, что идет в фотостудию Майалла на Риджент-стрит. Не может быть, чтобы он до сих пор оставался там. Где же он?
Возможно, моя тревога лишила меня силы думать или писать о нем.
Так не годится.
Надо сосредоточиться.
Один вопрос естественным образом продолжал тревожить меня, когда мы садились в кэб и уезжали из Сэндикомб-Лодж.
Что Уолтер увидел в подвале?
Но я чувствовала, что не могу прямо его спросить, потому что это может еще больше оттолкнуть его от меня. Я внезапно поняла, что больше не способна предсказать, как он поведет себя. Если я покажу, что заметила его потрясение от увиденного, он может мне довериться, но с таким же успехом может и все отрицать («У тебя разыгралось воображение, Мэриан; уж от тебя я такого не ожидал!») или смутится и растеряется.
Несколько минут я вообще ничего не говорила в надежде, что он сам заполнит паузу и избавит меня от необходимости выражать свое любопытство; но он просто молча смотрел в окно. Наконец, не в силах больше терпеть, я сказала:
— Красивый домик, по-моему. Во всяком случае, в той части, что я видела.
Казалось бы, это было прямое приглашение описать ту часть, что я не видела; но он только рассеянно кивнул. Мне следовало либо замолчать, либо высказаться более прямо.
— А какой там подвал? — спросила я.
Казалось, что он оглох.
— Что там такое, Уолтер? — спросила я. — Почему ты не хочешь мне рассказать?
Но он снова промолчал, а через пару минут открыл блокнот и начал изучать свои наброски.
Это было нестерпимо. Я должна была узнать, что же он увидел, но я не представляла, как это у него выведать. Было ясно одно: чем больше я его расспрашиваю, тем упрямее он становится. Я решила обдумать все молча.
Что в подвале может вызвать такую реакцию?
Что-то, что там оставил Тернер, — неизвестная картина или несколько картин. Но в таком случае мисс Флетчер наверняка показала бы их нам или, по крайней мере, упомянула бы об их существовании.
Свидетельство преступления — кровавое пятно (Боже упаси)? В такое сложно поверить, но все же подозрительно, что мисс Флетчер жила в доме одна. Вдруг она поссорилась с экономкой и зарубила ее в буфетной? А может, у нее был любовник, но он ее бросил?…
Нет-нет, невозможно. Если бы там было что-то подобное, она бы не позволила Уолтеру найти следы, а он бы не стал молчать.
Почему я воображаю такие ужасы? Может, дело в том, что это место так напоминало подземелье?
Подземелье. Подземелье. Комната без света. Запертая дверь. Влажные стены, покрытые мхом. Ржавеющие наручники…
Крик разносчика на улице отвлек меня от размышлений, и я увидела, что мы въезжаем в Патни. Дорогу заполнили экипажи и телеги; тротуары были полны достойных скучных людей, которые думали только о том, не пойдет ли дождь и где капуста лучше и дешевле. Если бы они услышали, о чем я думаю, то наверняка решили бы, что я сумасшедшая.
Эта мысль меня слегка пристыдила (потому что, если больше хвастаться мне нечем, я всегда гордилась своим здравым смыслом), но потом мне пришло в голову воспользоваться своими фантазиями, превратив их в шутку: «Ну что, Уолтер, там был пленник в цепях? Может, папаша заперт в подвале уже пятьдесят лет и все еще стонет и жалуется?»
Я осторожно повернулась к нему, повторяя про себя эти слова. Его внимание все еще было обращено к записной книжке, и он добавлял то слово, то строчку, когда позволяло движение кэба. Что-то в его позе, в напряжении шеи и плеч сказало мне, вне всякого сомнения, что ему не будет смешно, и я снова потерплю неудачу.
