Мысль о том, что Фэррант — ключ к разрешению всех моих сомнений, ударила меня с такой силой и наполнила таким нервным возбуждением, что я пустился в путь с одним желанием: поскорее найти его. Когда я прошел полмили и свежий туман охладил мои чувства, я понял, что действовал слишком поспешно. Допустим, я его найду — и что дальше? Я собирался выяснить, зачем он мне писал, и были ли правдивы его обвинения против Тернера; но если человек солгал мне на бумаге, он повторит это и в лицо. Кроме того, как ни старался, я все равно не придумал вопроса (лучший из вариантов, которые пришли мне в голову: «В эту невероятную историю поверить сложновато, не так ли, мистер Фэррант?»), который не показал бы сразу, что я не верю Фэрранту, и не вызвал бы его враждебности. Последнего я особенно старался избежать, поскольку этот человек мог мне пригодиться в дальнейшем.
Но какой-то неудержимый порыв гнал меня вперед. Я знал, что если сейчас брошу поиски и вернусь домой, не узнав правды — или не почувствовав, что сделал все возможное, чтобы ее обнаружить, — то и там не успокоюсь. Мне оставалось только идти дальше и верить в то, что судьба и собственная смекалка направят меня по верному пути.
Это решение вроде бы прояснило мой разум, и я немедленно понял, что должен обдумать ситуацию так же тщательно, как генерал перед битвой изучает ландшафт, оценивает преимущества и уязвимые места своих сил и соответственно их располагает. Мне сразу стало ясно, что прямая атака потерпит неудачу: если Фэррант знал — или хотя бы предполагал, — кто я такой и зачем собираюсь с ним разговаривать, то все пропало. Следовательно, моя единственная надежда — это обходной маневр: найти, если получится, какой-нибудь предлог, чтобы заговорить с ним, и подтолкнуть его к теме Тернера. Если он повторит свою историю человеку, которого, по его мнению, не связывает с этой темой ничего, кроме естественного любопытства, то появятся сильные основания считать, что он написал правду. А если он лжет, то я, возможно, смогу различить это по его поведению — лжецы часто выдают себя нервными жестами, слабой улыбкой, беспокойными движениями или пытаются скрыть свою нечестность за чрезмерной откровенностью.
Прежде всего, мне надо выглядеть неприметно, чтобы я смог показаться на его улице и, если нужно, постоять какое-то время перед его домом и понаблюдать за ним, не привлекая к себе внимания. И тут сразу возникли трудности: человека, одетого для деловой встречи в Вест-Энде и вечера в Реформ-клубе, наверняка заметят в проулках Фаррингдона. Конечно, дома у меня была другая одежда, но она была или слишком парадная, или слишком сельская, или слишком яркая — ни один костюм не создавал того печального впечатления обнищавшей респектабельности, которое, как я считал, только и могло сделать меня невидимым.
Я ломал голову над проблемой минут двадцать, но при этом быстро шагал вперед — малейшие колебания, я знал, собьют меня с пути. Я должен был помнить, как пилигрим, что если моя вера достаточно сильна, то тогда, и только тогда, все препятствия будут преодолены.
Так оно и вышло. Когда я подошел к Ковент-Гардену, мне вдруг пришло в голову, что Хэнд-корт отсюда всего в четверти мили и что я могу зайти туда, почти не сбиваясь с дороги. Если я снова увижу родные места Тернера, на этот раз взором опытным и знающим, уже не невинным, это углубит понимание его натуры и поможет мне лучше оценить то, что я услышу от Фэрранта.
Во всяком случае, так я говорил себе в тот момент; но сейчас я гадаю, не подталкивало ли меня что-то другое — воспоминание, на первый взгляд настолько ничтожное, что оно не всплыло сразу, а должно было принять совсем другую форму, пока я не сумел его узнать. Момент узнавания наступил, когда я свернул на Мэйден-лейн и вдруг увидел в освещенной витрине три красных шара на голубом фоне. Вот оно! Эврика! Решение моей проблемы! Правда, этот ломбард принадлежал матери моей юной проводницы, и не исключалась возможность, что она меня узнает, — но и что с того? Вряд ли она откажется иметь со мной дело из-за того случая. А если она задаст прямой вопрос, я буду отрицать, что заходил сюда раньше. Сегодня я должен быть совсем другим человеком, и, если мне придется перевоплощаться прямо здесь, это будет неплохой проверкой моих актерских способностей.
