Меня вдруг охватила ужасная усталость — сон будто подстерегал меня в засаде, хотела я того или нет, прижимая меня к сиденью и наливая веки свинцом. Никаких кошмарных снов, насколько я помню, не было — вообще никаких снов. Я проснулась через несколько минут (мы проехали примерно милю и были неподалеку от дома) от резкого хлопка. Как оказалось, этот звук издала записная книжка Уолтера, которая соскользнула с его колен на пол. Я на мгновение удивилась, что он не наклонился ее поднять, но тут увидела, что он тоже заснул, и подняла ее сама.
Нас учат, что дневники и письма священны и что нарушить их секрет — это самое черное бесчестье. Но как быть с записными книжками? Уж конечно (сказала я себе), это совсем другое дело — просто коллекция фактов, нейтральная, как колонка цифр, которая не может принадлежать одному конкретному человеку. Только когда я открыла первую страницу, я вдруг представила, что бы сама почувствовала, если бы обнаружила, что Уолтер копается в моей записной книжке без моего разрешения.
Я остановилась, но все же успела разглядеть один набросок. Это был не мрачный интерьер, которого я ждала, а вид на переднюю часть сада снаружи. Там были два маленьких одноэтажных крыла с оштукатуренными стенами и аккуратными черепичными крышами, а в центре — студия Тернера, где, должно быть, разговаривали мы с мисс Флетчер, пока Уолтер это рисовал (я едва могла разглядеть два призрачных полукруга в окне, которые могли быть нашими головами).
Но под ней было еще одно окно, которого я раньше не видела: круглое, с железной решеткой, полускрытое сплетением кустов.
За ним, должно быть, был подвал.
Он мне что-то напомнил — что-то неожиданное, хотя я не могла сразу сказать, что это было. Изогнутый верх, стекло (по крайней мере, на рисунке Уолтера) такое затененное, что оно выглядело, как пустая глазница, — что все это напоминало?
И тут меня словно ударило: наполовину погребенные в песке арки «Залива Байя».
Он вернулся. Я не представляю, где он был, и не хочу представлять, но он вернулся. Слава Богу.
Меня разбудил звук отворяемой двери. Я каким-то образом уговорила себя, что я все написала, и заснула за столом.
Я только что перечитала свои записи. Я не закончила. Я не описала, как мы приехали домой.
Когда мы выходили из кэба, я споткнулась. Уолтер меня поймал, но я успела подвернуть лодыжку. Должно быть, мое лицо исказилось от боли, потому что, когда я заковыляла к дому, опираясь на руку Уолтера, возница спросил:
— Супруга ваша не очень расшиблась, сэр?
Он ничего дурного в виду не имел. Но все же эти слова обнажили мое сердце так безжалостно, что даже мои бедные глаза, привыкшие к самообману, не могли не увидеть правды.
О Боже, я так несчастна.
Ошибаюсь ли я? Может ли быть, что я ошибаюсь?
В фотостудиях есть что-то такое, что заставляет усомниться в свидетельствах собственных ощущений. Раскрашенный фон говорит, что вы в библиотеке сельского дома или в уставленном статуями саду; прикрытые занавеской зажимы искусственно удерживают фотографируемого в «естественной позе» в течение долгих минут.
Но ведь это детские предрассудки — не доверять человеку из-за того, что он зарабатывает созданием иллюзий?
Если рассуждать логически, были ли у Майалла причины лгать?
Я не могу их найти. На вид он человек простой, деловой, без претензий. Он американец, и связей у него здесь нет. Если он стал самым успешным фотографом в Лондоне (я видел, как сэр Уильям Баттеридж только что вышел из его студии), то лишь благодаря его собственным усилиям и качеству его работы. Правда, он мгновенно стал гораздо любезнее, когда я упомянул леди Истлейк, но наверняка дело в том, что она очень интересуется его работой.
Так что же он рассказал?
— Тернер приходил ко мне в ателье несколько раз в сорок седьмом, сорок восьмом и сорок девятом. В наших первых встречах было нечто странное. Вначале он заставил меня поверить, что он судья из суда лорда-канцлера, и потом никак не рассеял этого убеждения.
«Заставил меня поверить». Странно, но вполне возможно, что произошло какое-то заблуждение. В конце концов, Тернер был уже стар (сколько ему было, когда они встретились, — семьдесят два?), и слабое зрение не позволило ему разглядеть удивление на лице Майалла, или он не расслышал вопроса.
И все же…
— Он приходил ко мне снова и снова — так часто, что мои работники стали звать его «наш мистер Тернер». И каждый раз у него были какие-то новые идеи насчет света. Помню, однажды он три часа сидел со мной и разговаривал о странном воздействии света на пленку из серебра. Эта тема его зачаровывала. Он спросил, не повторял ли я эксперимент миссис Соммервиль по магнетизации иголки в лучах спектра, и сказал, что хочет посмотреть, как я делаю копию спектрального изображения.
