Я так плохо помню, как шел в Фаррингдон и что видел по пути, словно я двигался во сне. Весь мой разум (кроме внимания, которое требовалось для того, чтобы переставлять ноги и ни на что не наткнуться) сосредоточился на одном: надо придумать себе правдоподобную легенду. Ее отсутствие в лавке могло лишь смутить меня — а благодаря девочке я избежал даже этого, — но с Фэррантом это меня погубит. Но как придумать историю, пригодную на все случаи? «Я ищу друга, который сказал, что живет здесь». А если у него нет жильца? Или, хуже того, жилец есть, и тот скажет, что никогда в жизни меня не видел? «Кузен Фэррант, узнаете меня? Конечно, меня увезли в Австралию ребенком, но может быть?…» Нет, слишком мелодраматично, и к тому же я ничего не знал о его семье. И я решил просто собрать как можно больше информации, а потом положиться на судьбу в поиске предлога для разговора и на находчивость в выборе подходящего персонажа.
Троттер-стрит, как оказалось, едва заслуживала названия улицы — это был просто тесный ряд высоких серых домов напротив скопления мастерских, строительные площади и пустырь. Там только один ряд газовых фонарей, и этого едва хватало для освещения — по крайней мере, в такую безлунную ночь, как сегодня, когда с реки встает густой туман. Даже когда глаза привыкают к темноте, ничего хорошего они не видят. Дорога неровная и опасная, камни мостовой повсюду залиты черными лужами, и, как раз когда кажется, что вот-вот ты выйдешь в менее мрачную часть города, дорогу преграждают запертые ворота чернильного заводика. Конечно, история Фэрранта может оказаться правдой, но легко представить, что живущий здесь человек придумывает себе тысячу обид на кого-то, хотя на самом деле он обижен на жизнь, которая вынудила его жить в этом невеселом месте.
Дом двадцать был почти неотличим от своих соседей, номер на двери выцвел, и опознать его можно было только по тому, что он стоял между девятнадцатым и двадцать первым. Из форточки пробивался слабый свет, а из окна второго этажа — поярче, но в остальном в здании было темно. Я огляделся в поиска паба — так, если верить истории Фэрранта, поступил он сам, когда следил за Тернером, — чтобы расспросить о нем и понаблюдать за домом; но паба не было видно. Я прислонился к решетке на другой стороне улицы, надеясь, что кто-то войдет в дом или выйдет. Я простоял десять минут и достиг только того, что мои руки и ноги онемели от холода. Пора попробовать что-то другое, решил я.
В номере девятнадцать света не было, а когда я подошел к номеру двадцать один, то услышал, как внутри разбилось стекло, и два голоса, мужской и женский, старались перекричать друг друга в пьяном споре. Я попятился, не сводя глаз с дома Фэрранта, и постучал в дом номер восемнадцать. Вскоре женщина лет тридцати слегка приоткрыла дверь и выглянула наружу.
— Да?
— Миссис Фэррант? — спросил я.
Она наморщила лоб, втянула нижнюю губу и покачала головой.
— Но мистер Фэррант здесь живет?
— Вы перепутали дом, — сказала она.
— Ох, простите. Тогда?… — Я указал на улицу и вопросительно приподнял брови.
— Чего вы от него хотите? — спросила она. — Вы сборщик долгов?
— Нет, — сказал я, но не успел продолжить, как за ней раздался детский голос:
— Что такое, мам?
— Тихо, — сказала она, но мальчик протиснулся мимо ее юбок, раскрыл дверь пошире и встал перед ней, глядя на меня снизу вверх. Ему было лет восемь, у него были кудрявые светлые волосы и любопытные голубые глаза.
— Мне кажется, там живет мой дядя, — ответил я.
— Как это — вам «кажется»?
— Мама всегда говорила, что ее брат — гравер в Лондоне, — сказал я. — Только они поругались в молодости, а перед смертью она мне велела найти дядю и помириться с ним.
Если я рассчитывал, что эта история ее растрогает, я ошибался, потому что она продолжала изучать меня подозрительным взглядом, в котором не было заметно и тени слезинки. Но в этот момент мне на помощь пришел мальчик.
— О ком это он? — спросил он, дергая мать за фартук. Он закончил вопрос тем, что соединил большие и указательные пальцы на каждой руке в круги и поднес их к глазам.
— Нечего над ним смеяться, — сказала женщина. — Он же был к тебе так добр.
Я помню, как ощутил огромную усталость; она охватила меня, наливая мои ноги тяжестью и лишая силы идти дальше. Было поздно и холодно, я так далеко зашел и в результате узнал только, что Фэррант был однажды добр к ребенку; не похоже, что я смогу узнать что-нибудь еще.
Но через мгновение — все это случилось так быстро, что я до сих пор удивляюсь, — мальчик выбежал на улицу прежде, чем мать успела его остановить, крикнул: «Пошли, я покажу вам!», пробежал два-три шага и резко остановился.
— Вон! — сказал он, указывая на фигуру, которая медленно двигалась прочь от нас — Вон он!
По его позе и наклону головы я понял, что он собирается закричать; я успел остановить его.
— Тсс, — сказал я, — я хочу, чтобы это был сюрприз.
Он не успел задать вопрос или возразить, как я дал ему шестипенсовик, который получил от девочки в закладной лавке, и пустился в погоню, оставив мать и сына глядеть мне вслед.
