Как обычно бывает в таких заведениях, тут было два входа: один — с улицы, а второй — из бокового дворика, куда те, кто сохранял еще остатки гордости, могли проскользнуть незамеченными (или, по крайней мере, надеяться на это) и продать свои последние ценности в уединении отдельного кабинета. Вторая дверь была заперта; вероятно, считалось, что только самым отчаявшимся может так поздно ночью потребоваться ломбард. Хотя в таком месте нельзя было встретить никого, кто знал бы меня как Уолтера Хартрайта, признаюсь, я немного колебался и устроил жалкий спектакль: прежде чем набраться храбрости зайти внутрь, я притворился, что смотрю в окно и решаю, не купить ли чучело фазана под стеклянным колпаком или одно из дешевых украшений, которые были аккуратно разложены на картоне, будто геологические экспонаты.
Единственный газовый фонарь перед магазином отбрасывал тень на улицу и служил маяком несчастным, ищущим здесь жалкой помощи. Само помещение освещалось двумя масляными лампами, мягкий свет которых придавал непривычно романтический вид утомительно банальным предметам — механическим вертелам, часам, табакеркам, чашкам, тарелкам и вазам, — покрывал их причудливыми тенями и создавал иллюзию, что среди них можно наткнуться на что-то редкое и чудесное. На полках за прилавком выстроились свертки с ярлычками, и дальше видна была другая дверь, которая обозначалась ломаной полоской света; наверняка, решил я по доносившимся оттуда голосам, там располагались жилые помещения.
Дверной колокольчик объявил о моем приходе, и голоса немедленно умолкли, задняя дверь открылась, и оттуда появилась фигура. Не женщина, а — я сразу узнал ее по тонкому силуэту и порывистым детским движениям — та самая девочка. Она остановилась и уставилась на меня — то ли потому, что узнала меня (но газовый фонарь был у меня за спиной, и яркость его света должна была сделать мое лицо неразличимым), то ли просто потому, что не ожидала увидеть хорошо одетого человека в лавке в такое время.
— Добрый вечер, — произнесла она наконец, неуверенно улыбнувшись.
Я снял сюртук.
— Я хочу это оставить, — сказал я (и с удивлением отметил, что начал бессознательно говорить тем же голосом, что в Петуорте), — и взять другой.
Явно озадаченная, она оглянулась через плечо.
— Ну же, девочка, — сказал я. — Он стоит не меньше фунта, ты вполне можешь дать мне за него пять шиллингов, и у тебя должно быть что-то, что мне подойдет, пусть даже старое, за шиллинг-другой.
Возможно, она гадала, не украл ли я сюртук (наверняка эта мысль приходит в голову владельцам закладных лавок по десять раз на дню), потому что оглядела мой галстук, жилет и ботинки, проверяя, сочетаются ли они с сюртуком. Удовлетворившись увиденным, она сказала:
— Так в чем дело? Лошадки подвели?
— Точно, — сказал я, одновременно довольный ее подсказкой и сердитый на себя из-за того, что заранее не придумал эту легенду сам. — Но завтра все изменится, а пока выпить-то надо.
— Да, — сказала она и, повернув ко мне большие карие глаза, умудренный взгляд которых, казалось, пробирал меня насквозь, будто ледяной кинжал, — и не только выпить, поди.
Знала ли она в тот момент, кто я такой? Неужели мать все же убедила ее, что в прошлый раз я познакомился с ней затем, чтоб развратить ее? Или жизнь научила ее, что так ведет себя любой мужчина, который приходит в лавку к ночи за деньгами?
Я отвернулся, сделав вид, будто не расслышал.
— Так что скажешь, девочка? Пять шиллингов?
Я думал, что она спросит у матери, но она немедленно отозвалась с уверенностью опытной торговки:
— Четыре.
Честно говоря, я бы охотно взял и пенни, только бы к нему прилагалась подходящая замена сюртуку, но я не мог этого ей сказать, так что хрипло ответил:
— Ну, посмотрим, что у тебя есть.
Через минуту она вернулась с парой сюртуков. Один был длинный и черный, хорошо скроенный, из прекрасной камвольной ткани, весь в аккуратной штопке и заплатах; мне хотелось взять его, потому что он был почти такой же теплый, как и мой. Но он был очень старомодный и на человеке моего возраста выглядел бы странно. Я выбрал второй — дешевую поделку из коричневого сержа с бежевой отделкой, с отворотами и вшитыми карманами; такое мог бы носить клерк-денди (если такие бывают).
— Этот дороже, — сказала девочка. — Три шиллинга шесть пенсов.
Кажется, она ожидала, что я буду торговаться, но мне было не до того, я просто кивнул и ответил:
— Хорошо.
Она дала мне квитанцию за мой сюртук и шесть пенсов.
— Много вы на это не купите, — сказала она с тем же умудренным видом и двусмысленной усмешкой. — Пару кувшинов пива, и домой к хозяйке.
