Я шел за ним как слепой, двигаясь больше по слуху, потому что дождь, когда мы вышли, лил с такой силой, что жег мне глаза; и даже прикрыв лицо руками, я видел лишь сплошную завесу воды, которая почти скрыла здания по обе стороны от нас, так что было невозможно разглядеть, куда мы идем. Сквозь стук наших каблуков, бульканье и шум забитых труб слышался другой, отдаленный шум: зловещий грохот, такой пугающий, что он, подобно горе Чевин, говорил о какой-то силе куда больше нас, которая может в любой момент смыть все наши мелкие дела с лица земли, не оставив ни следа.
— Что это? — крикнул я, указывая на это.
— Плотина!
— Она всегда так шумит?
Он покачал головой:
— Будет наводнение, если погода не утихнет.
Сколько заняло наше путешествие, я не знаю — когда ты вымок настолько, насколько это вообще возможно (а этого состояния я достиг через две минуты), и одежда липнет к тебе, как утопающий к бревну, и все вокруг завешено пеленой дождя, время теряет всякий смысл.
Наконец мы подошли к ряду маленьких каменных коттеджей, крытых старой черепицей, с которой лила вода. Окна у них были маленькие и разномастные, будто их прорезали в стенах просто так, не заботясь о симметрии или пропорции. Мистер Харт остановился у второй двери и постучал; потом, не ожидая ответа, он отодвинул щеколду и вошел.
Запах дыма, жира и бекона, слабое свечение двух-трех сальных свечей, ярко-оранжевое пламя на решетке очага, в центре которого вырезан темный силуэт горшка, и пара старых мехов, висевших сбоку, — таковы были мои первые впечатления. Только после того, как я огляделся, я заметил хозяйку. Она сидела в темноте с той стороны очага, в черном платье и старом грязном потрепанном чепце, обхватив руками большую чашу у себя на коленях, будто боялась, что мы грабители и отнимем ее у нее. Рядом с ней был пристроен перевернутый стул с досками поперек спинки, чтобы получилось что-то вроде стола. Она не сводила с меня живых неулыбчивых глаз, пока мистер Харт говорил:
— Долли, это мистер Хартрайт.
— Добрый вечер, — сказал я, снимая шляпу.
Она не двинулась с места и ничего не ответила, лишь кивнула. При этом свет из очага озарил ее лицо, позволив мне разглядеть широкий лоб, высокие скулы и рот, так плотно сжатый, что он скорее напоминал черный кратер между носом и челюстью.
— Бедная миссис Суинтон — ей теперь трудно вставать, — сказал мистер Харт вместо объяснения.
— Пожалуйста, не беспокойтесь из-за меня, — заверил я, хотя это было лишнее — она и не собиралась этого делать.
— Ну что ж, — негромко сказал мистер Харт, протягивая мне руку, — я вас оставлю.
— Спасибо, — поблагодарил его я.
— Надеюсь, от этого будет какая-то польза, — он улыбнулся. — Если будет, отплатите мне экземпляром своей книги.
Он повернулся к миссис Суинтон и сказал погромче:
— Спокойной ночи, Долли.
— Спокойной, мистер 'Арт, — пробормотала она.
Голос ее удивил меня — он был низкий, почти мужской. Она настороженно, словно дикий зверь, смотрела, как он уходит, и потом сказала:
— Он не задвинул крючок.
— Простите? — переспросил я.
— Крючок, — повторила она и сделала жест рукой, из которого я понял, что она имела в виду засов. — В такую ночку-то ветер дверь сорвет с петель, коли ее не пристегнуть, как надо.
Как бы подтверждая ее слова, дверь распахнулась, как только я к ней подошел, и сбила бы меня с ног, если бы я не отскочил в сторону. Мои попытки закрыть ее (нелегкие — слишком сильно было искорежено дерево) выглядели, наверное, забавно, потому что, когда я оглянулся на миссис Суинтон, она тряслась от беззвучного смеха. Увидев, что я на нее смотрю, она снова приняла суровый вид и сказала:
— Никакой ты не 'Артрайт.
— Что? — спросил я, слишком удивленный для любого другого ответа.
— Тебя взаправду не 'Артрайтом зовут, — сказала она, глядя прямо мне в глаза.
— А как же тогда? — спросил я со смущенной улыбкой, чувствуя комок в горле. Я затаил дыхание, на одно безумное мгновение уверенный, что она скажет: «Дженкинсон». Однако она просто посмотрела на меня еще несколько секунд, пожала плечами и сказала:
— Да ты мокрый весь. Подойди к огню, обсохни.
Я с благодарностью согласился, хотя вонь горелого жира, грязной одежды и немытого тела чувствовалась все сильнее с каждым шагом. Я справился с отвращением, заставив себя дышать через рот, чтобы меня не беспокоили запахи, и, подойдя поближе, увидел, что на самодельном столе рядом с ней рядами выложены свежевыпеченные пирожки. С балок потолка свисала сложная конструкция вроде «катушек», которые я видел в коттеджах Лиммериджа, только здесь она была закреплена на шкиве, а веревка позволяла поднимать и опускать ее, не вставая с кресла. Она как раз переложила на эту конструкцию с дюжину сухих пирожков. Должно быть, она заметила, как я на них смотрю, потому что сказала:
— Овсяные хлебцы. Хочешь попробовать?
От этой мысли меня замутило, но я не мог вежливо отказаться, так что потянулся за хлебцем.
— Нет, — сказала она, — его свежим есть надо, чтоб брюхо согреть; я тебе свежий сделаю.
