X. Ф.: Жаль, что я не уделял ему больше внимания, мистер Хартрайт, но вы же знаете, каковы мальчишки. Боюсь, искусство меня мало интересовало, куда важнее были развлечения и глупости — так что мои ранние воспоминания о нем связаны в основном с играми, развлечениями и охотой, которыми мы вместе наслаждались. (Делает размашистый жест в сторону вересковых пустошей.)
У. X.: Так он был заядлый стрелок?
X. Ф.: Да, но не очень умелый. (Смеется.) Один раз он умудрился — Бог знает, как ему удалось — подстрелить кукушку. Мы потом его несколько недель подряд немилосердно дразнили, но он держался хорошо. Да он часто сам первый вспоминал и рассказывал эту историю.
Не знаю, что другие говорили вам о его характере и темпераменте, но в наши часы совместного отдыха я всегда находил его чрезвычайно добродушным человеком, способным веселиться и наслаждаться жизнью.
(Ну вот, я был прав. Официальная версия.)
У. X.: А как к нему относились слуги?
(X. Ф. пожимает плечами. Вопрос явно кажется ему странным.)
X. Ф.: Возможно, они считали его слегка эксцентричным.
У. X.: Вы помните девушку по имени Мэри Гэллимор?
X. Ф.: Нет. А что, она на него жаловалась?
У. X.: Она сказала, что он оскорбил ее у себя в комнате.
X. Ф.: Оскорбил? Вы хотите сказать, он…
У. X.: Назвал се дурой.
(X. Ф. смеется.)
X. Ф.: Он терпеть не мог, когда его тревожили во время работы.
У. X.: Почему?
X. Ф.: Ничего загадочного в этом нет. Он любил работать в одиночестве, вот и все. Может, он боялся, что его сочтут странным, потому что писал он, надо признать, необычным способом.
У. X.: Вы можете описать, как именно?
X. Ф.: Вообще-то могу, потому что мне повезло его увидеть. (Замечательно! Наконец-то!) Однажды утром, за завтраком, отец бросил Тернеру вызов — попросил нарисовать такой рисунок, чтобы по нему можно было почувствовать размер военного корабля. Тернер усмехнулся, повернулся ко мне и сказал: «Пойдем, Хоки, посмотрим, что можно сделать для папы».
И я три часа сидел и смотрел на него. Сначала можно было подумать, что он сошел с ума, потому что начал он с того, что лил мокрую краску на бумагу до тех пор, пока она не пропиталась; а потом он рвал ее, царапал и чиркал, будто в лихорадке, да еще и рвал поверхность ногтем большого пальца, который он специально для этого отращивал, и все это напоминало полный хаос. Но потом, будто по волшебству, на листке внезапно начал появляться корабль; и к ланчу он был готов, каждый канат, рея и оружейное дупло на месте. Мы с триумфом отнесли его вниз, и Тернер сказал: «А вот и он! „Линейный крейсер загружает провизию"!»
У. X.: Так у него не было никакой модели?
X. Ф.: Никакой.
У. X.: Тогда как же?…
X. Ф.: Я часто сам себя об этом спрашивал и в конце концов пришел к выводу, что все дело в необычной способности его мозга. Как некоторые музыканты могут сыграть мелодию по памяти, только раз ее услышав, так и он запоминал образ. И он еще совершенствовал свой дар, постоянно рисуя и записывая все, что видел, так что, когда он стоял перед холстом, ему оставалось только перебирать цвета, пока они не сложатся в картинку, уже отпечатавшуюся у него в мозгу.
У. X.: Значит, никакого волшебства?
X. Ф. (смеясь): Я просто хотел сказать, что молодому человеку это казалось волшебством. В другой раз, мне тогда было лет двенадцать-тринадцать, я помню, как он подозвал меня к окну, посмотреть на грозу. Она катилась волной над Чевином, бросая молнии, а он повторял: «Разве не потрясающе, Хоки? Разве не великолепно? Разве не прекрасно?» — и все это время набрасывал формы и цвета на обороте письма. Я предложил бумагу получше, но он сказал, что эта вполне годится. Наконец, когда гроза закончилась, он сказал: «Ну вот, Хоки, через два года ты снова это увидишь и назовешь „Переход Ганнибала через Альпы"».
Так оно и вышло. Он настолько точно все запомнил, что воспроизвел каждую деталь.
