(Возможно, именно поэтому в его творчестве снова и снова повторяются одни и те же мотивы? Может быть, когда они укоренялись, он не мог от них избавиться?)
X. Ф.: Думаю, справедливо будет сказать, что мой отец, пока он был жив, оставался ближайшим другом Тернера; и после его смерти Тернер не мог упоминать его имя без слез на глазах. Думаю, именно по этой причине он больше никогда сюда не приезжал, как его ни звали. В результате я видел его только во время редких визитов в Лондон; но до самой последней встречи, которая произошла примерно за год до его смерти, он всегда вел себя со мной по-прежнему, называл меня моим детским именем и проявлял ко мне большую доброту, будто таким образом подтверждал привязанность к моему отцу и счастливые воспоминания о прежних временах.
(Снова официальная версия.)
Да, но это не значит, что все это неправда.
Кто вернее опишет Тернера? Человек, который знал и любил его, или тот, кто видел его пару раз в моменты слабости?
Я увидел драконов там, где были только камни.
Еще одна ночь в «Черном быке», чтобы излечиться от глупости.
А потом домой.
Моя дорогая Мэриан!
Признаю, ты была права (а разве ты бываешь неправа?) — все к лучшему. Поиски Тернера действительно временно расстроили мой разум, и нет лучшего лечения, чем быть здесь, рядом с моими дорогими. Я боялся, что они меня не узнают — что я сам себя не узнаю в мягком свете и домашнем спокойствии Лиммериджа и буду с тоской бродить по дому, будто призрак на пиру, неся с собой свою темноту. Но темнота ушла, а с нею и призрак. Я снова стал собой. Флоренс теперь счастлива. Она так мила и ласкова со мной, будто я и не уезжал!
Что же касается Тернера, я прекрасно понимаю, сколько времени потратил на погоню за тенью и сколько, следовательно, остается несделанного. (Иногда ночами я терзаю себя, представляя, что скажет леди Ист-лейк: «Это все, что вы обнаружили за пять месяцев, мистер Хартрайт? Вы открыли, что Тернер был странным человеком?») Мне горько признать, что я вынужден принять твое предложение — но я его принимаю, с благодарностью и уверенностью в том, что ни у кого еще не было более преданной и щедрой сестры. Ты обещаешь регулярно сообщать мне свои открытия; я, в свою очередь, клянусь обращаться с ними так же взвешенно и бесстрастно, как палеонтолог обращается с костями динозавра. Подобно этому вымершему гиганту, мой тоже будет воскрешен на основании одних лишь фактов. Больше никакого бурного воображения!
Ничего.
Письмо от Уолтера. Собралась на него ответить, но не нашла нужный тон. В конце концов глаза мои стали слипаться от изнеможения. Завтра.
Еще один пустой день. Завтра я
Сегодня днем я наконец набралась смелости, чтобы позвонить. Впрочем, вполне вероятно, то была вовсе не смелость, а глупость. Долго настраивая себя перед зеркалом, я вроде бы уверилась в том, что пройду собеседование и не подведу ни себя, ни Уолтера. Но, думаю, в глубине души я сознавала: это самообман. Ведь именно Элизабет Истлейк выведала у миссис Раскин тайны ее несчастного брака; и надежды на то, что столь изощренный ум не сумеет докопаться до моих бед, были смехотворными. Но если бы я из собственного самолюбия не прибегала к этому маленькому самообману, то едва ли заставила бы себя пойти.
Очень скоро начались испытания.
— Мэриан! — сказала она, взяв мои руки в свои. — Какая радость! Ну-ка признайся, ты здесь по серьезному поводу.
— Выходит, что так.
Она удовлетворенно кивнула.
— Стоукс, меня нет дома.
Коснувшись моей руки, она направилась вместе со мной в будуар.
— Я из сил выбивалась ради миссис Медисон и прочих упитанных матрон.
Она мимоходом указала на стол в гостиной:
— Каково твое мнение о моих душеспасительных беседах?
Обернувшись, я увидела на сложенной скатерти небольшую картину без рамки, изображавшую Мадонну с младенцем. Несмотря на сеть трещинок и потускневшие краски, изысканный наклон головы Мадонны и безыскусная нежность ее лица были хорошо различимы.
