— Если ты прочитаешь Бистродоса, станешь настоящим знатоком по части зеркал, — Чавен вновь приподнял толстую книгу и благоговейно опустил ее на стол. — Я помогу тебе, чем сумею. Можешь не сомневаться, на брата Окроса ты произведешь впечатление человека, весьма искушенного в каптромантии.
Предложение Чавена так ошеломило Чета, что он не находил аргументов для спора.
— Зачем это тебе? — только и мог спросить он.
— Окрос Диокетиан рассчитывает проникнуть в мои секреты, а вместо этого мы раскроем его грязные намерения, — пояснил Чавен.
Внезапно лицо его залила смертельная бледность.
— Мы должны это сделать, Чет! — воскликнул он. — Ты — единственный, кому я доверяю. Ты не представляешь, сколько бед могут натворить зеркала в руках этого мерзавца Окроса!
Фандерлинг задумчиво покачал головой. Он не сомневался, что Чавен сумеет настоять на своем. Чет тяжело вздохнул и представил, в какую ярость впадет Опал, узнав, что муж ввязался в такую опасную авантюру.
Несмотря на то что Лисийя исцелила ее от кашля и лихорадки, Бриони чувствовала себя не совсем здоровой. Голод и лишения, перенесенные за время долгих скитаний, давали о себе знать. Но если физическое состояние принцессы оставляло желать лучшего, в душе она чувствовала себя как никогда бодрой и жизнерадостной. В компании тяготы пути переносить гораздо легче; колеся вместе с актерами по пустынным равнинам, где редко встречались селения, а тем более города, Бриони уставала куда меньше, чем в одиночестве. Она почти не говорила со своими спутниками, опасаясь, что ее обман раскроется. Впрочем, предосторожности оказались тщетными: прозорливостью отличался не только Теодорос. Уже на второй вечер Эстир Мейквелл подсела к принцессе, гревшейся у костра, и прошипела ей на ухо:
— Я не против того, чтобы ты притворялась мальчишкой. Но смотри, девочка, если ты навлечешь на меня или на нашу труппу какие-то неприятности, тебе не поздоровится. Так и знай, я волосок за волоском вырву твои соломенные патлы.
Бриони поняла, что на так называемую «женскую солидарность» рассчитывать не приходится. Впрочем, у нее в любом случае не было намерения завязать с Эстир дружбу.
Принцесса надеялась, что вместе с бродячими актерами сумеет добраться до Сиана. Но что ждет ее потом? Она была благодарна своим спутникам за компанию, но понимала: в Тессисе они вряд ли смогут ей чем-нибудь помочь. Финн Теодорос, человек с гладкой речью и острым взглядом, пользовался в труппе непререкаемым авторитетом, однако хозяином считался брат Эстир — Педдир Мейквелл, рослый красавчик, питавший пагубную страсть к вину и, если слова поэта не были поклепом, смазливым мальчикам. Актеры решили назвать труппу именем Мейквелла, поскольку он пользовался некоторой известностью. Педдир неизменно играл главные роли и обладал поистине громовым голосом, обращавшим на себя внимание публики. Впрочем, как признавал Теодорос, зычный бас был далеко не единственным достоинством Педдира, порой достигавшего на сцене захватывающих трагических глубин.
— Видел бы ты, дружище Тим, как эффектно он умирает в последнем акте «Ксарпедона», — рассказывал поэт девушке. — Зрители неизменно проливают слезы, когда пронзенный стрелой Педдир на пороге смерти шепчет свои последние слова.
Невин Хьюни был не менее знаменит, чем Мейквелл, но прославился он не игрой. По утверждению Теодороса, он был посредственным актером и все усилия направлял к единственной цели: привлечь внимание прекрасного пола. На поприще драматурга Хьюни не стяжал особой славы, хотя некоторые его пьесы, например «Опустошительный пожар», вызвали немало толков — прежде всего, благодаря богохульным выпадам автора. Однако главной страстью Невина Хьюни была поэзия, и он предавался стихотворству с неизменным пылом. Даже Бриони помнила наизусть несколько строк из его поэмы «Смерть Карала». Придворный лекарь Чавен частенько декламировал их, заявляя, что этот шедевр примирил его с поэзией, прежде казавшейся ему уделом напыщенных глупцов.
— Когда на Хьюни находит вдохновение, слова рвутся из него, как петарды во время фейерверка, — заметил Теодорос, указывая глазами на вышеупомянутого стихотворца. Тот плелся в отдалении, явно страдая от похмелья и проклиная свою вчерашнюю несдержанность. — Когда я впервые увидел на сцене «Призрак Девониса», я осознал, что поэтическое слово способно увести душу в неведомый мир, вытеснив все насущные тревоги и заботы. Но в ту пору старина Невин был молод. Увы, с годами его талант не развился, а засох под воздействием хмельных паров и скверного характера. Мне самому приходится писать большую часть пьес, — Теодорос задумчиво покачал головой. — Думаю, боги сокрушаются, когда поэтический дар, столь редко даруемый смертным, так бессмысленно расточается.
