— Ты ж говорила — бездетная, — изумлялся Гурьянов.
— Ну да, — счастливо улыбнулась Поля. — Сама удивляюсь. А врачиха аж не поверила сначала, а потом убедилась — точно. От любви, наверно. Просто, говорит, чудо какое-то. Митя, ты не думай, я не в жены прошусь. Только скажи: дашь ему имя свое?
— То есть как это?
— Я сама воспитаю, только бы имя, фамилию, а? Чтоб отца знал. А тебе хлопот никаких не будет, ей-богу.
— Дура ты! Я сказал — женюсь. И женюсь. А с ребенком нам рано. Понимать должна — что у нас есть? Женимся, на курорт съездим, погуляем годика два — тогда и…
Она как помертвела сразу:
— Ну что ты все считаешь, Митя! Я ж не прошу ничего, только фамилию. Ты ж не любишь меня.
— При чем тут любишь?! Просто нам рано сейчас, рано. Я еще жизни не видел.
— Эй! — позвали их от вертолета, и тут же взревел мотор, и винт погнал по полю снежную замять.
Гурьянов и Полина побежали к вертолету. Он держал ее под руку, будто она уже на сносях была, и говорил, и просил на ходу, наклоняясь под встречным ветром и снегом:
— Нам сейчас не надо этого, Поля. Я приеду. Я через неделю за взрывчаткой приеду, слышишь? Ты сама подумай — зачем нам дитя сейчас?
Бортовая полуторка, высоко подпрыгивая пустым кузовом на ухабах, поднялась с реки на взгорок, проехала по улице поселка и тормознула у магазина.
Перед входом в магазин стояли оленьи нарты и человек десять ненцев в оленьих малицах и кисах. Хоть и день уже был, а магазин закрыт на висячий замок, и ненцы волнуются.
Гурьянов направился ко второму торцу, к жилой Полиной половине дома. Уже подошел почти, когда оттуда вышла располневшая Алена, закрыла дверь на замок и двинулась ко входу в магазин, крикнула ненцам:
— Сейчас! Открываю!
— Лена, — сказал ей Гурьянов. — А Поля где, в больнице?
Но Алена демонстративно смотрит сквозь него, как на пустое место, и проходит мимо.
— Алена! — недоуменно окликнул он.
Нет, не обернулась.
Митина полуторка на рысях тормознула возле буровой вышки, юзом прокатилась по разъезженной ледяной колее, стала. Митя прямо с подножки запрыгнул на помост буровой, схватил Феньку за лацканы брезентовой робы.
— Где Полина?
Фенька промазученной рукавицей оторвал Митины руки от своей робы, поднял холодные глаза, сказал спокойно:
— А тебе зачем?
Бурильщики выжидательно повернулись к ним от ротора, готовые, конечно, в случае чего тут же прийти Феньке на помощь, но Гурьянов по-прежнему резко спросил:
— Знаешь иль нет?
— Нет. Да она и сама не знает, — горестно отвечает Фенька.
— Как это? Мне сказали, она улетела. Куда?
— Я ж говорю: она сама не знала.
— Она ж брала билет!
— Не-а. Она почтовым до Тюмени, а оттуда — куда поведет. Сказала, что рук тебе вязать не хочет. — И вдруг прибавил с жалостью и даже снисходительностью какой-то: — Дурак ты, Митя.
Он шел по окраине поселка. Ненецкие чумы стояли здесь вперемешку с русскими рублеными домами, и во дворах, вывешенные на шестах, дубились морозом вывороченные собачьи шкуры. Позже из них сделают унты, столь нужные человеку на Севере, но все же эти пестрые выворотки, бывшие еще вчера живыми Тузиками и Бобиками, это напоминание о людском и собственном предательстве, выставленное в ряд… с души воротило глядеть, паскудно было. Опустив глаза, Гурьянов ускорил шаг.
В сберкассе молодая кассирша крест-накрест перечеркнула сберкнижку и с явной враждебностью выложила перед Гурьяновым самые старые деньги — несколько пачек засаленных и захватанных рублевых и трехрублевых купюр. Медленно отсчитала еще шестнадцать старых рублевок, подвела итог:
— Одна тысяча сто шестнадцать рублей двадцать три копейки. Пересчитайте.
— А крупней нету?
— Для вас — нету. Пересчитайте.
— Дура, — сказал он и сгреб деньги.
А потом в «балке» он складывал в чемодан свои вещи — свитер, пару рубах, белье. Деньги, перевязанные бинтом, сунул поглубже, на дно. На тумбочке стоял транзисторный приемник «Сокол», Гурьянов поколебался, но взял и его, положил в чемодан.
— Куда ты? — удивился оспатый.
Гурьянов промолчал.
— Ты куда собрался? — приставал оспатый.
Гурьянов взял чемодан и подался к выходу.
— А чё случилось? — спросил оспатый с недоумением. И даже слегка загородил дорогу. — Чё случилось, Гурьянов?
Гурьянов поднял на него глаза.
— Чихал я на вас. Понял?
Вертолет взревел, закрутил винтом.
Механик изнутри салона защелкнул дверцу и мимо Гурьянова, по мешкам с мороженой рыбой пробрался вперед, к пилотам. Рыбы в вертолете было много — целый салон. Нельма и муксун — в мешках, а полутораметровые осетры, звонкие, как бревна, свалены были прямо на пол. Заиндевевшие, они смотрели на мир тупыми слюдяными глазами.
Гурьянов сидел у иллюминатора на мешке с мороженой нельмой.
Вертолет оторвался от земли и, выполняя разворот, завис над стройучастком.
Там, на стройучастке, шла привычная работа, люди тянули через тайгу нитку нефтепровода. К стоявшему возле прорабской Фадеичу спешил с каким-то делом оспатый…
Гурьянов презрительно отвернулся от иллюминатора.
Закончив разворот, вертолет выровнялся, и земля утонула под ним, укрылась облачностью.
